Добавить в закладки

Охота в наездку

 ж-л ох.двор

Приволье степей Саратовских, обилие всевозможной дичи делают каждого, имеющего мало-мальски подвижную натуру, ярым охотником. В прежнее время почти не было помещика, у которого не бегали бы по двору поджарые борзые, не было деревни, в которой не было бы хоть борзых ублюдков. Тоже самое осталось и теперь кажется, потому что содержание двух, трех пар борзых, при дешевизне овса, а в особенности отбросков от битой скотины, почти ничего не стоит, да и этот пустой расход с лихвой окупается ценными лисьими, волчьими шкурками и множеством зайчиных. Ружейных охотников в степях гораздо менее, чем с борзыми, хотя ружейная охота в степях и поймах и добычлива, и весела, оттого что приходится охотиться в живописных местах, среди роскошной природы.

В предпочтении, отдаваемом псовой охоте, нельзя винить недостаток хороших ружей и легавых собак; этот недостаток действительно существовал, но если бы была потребность, то, мне кажется, явились бы и легаши и ружья, как явились великолепные борзые собаки, в особенности у помещиков; впрочем, нужно заметить, что и у крестьян попадаются довольно часто далеко и верно бьющие ружья, сделанные из азиатских винтовок.

Предпочтение, отдаваемое охоте с борзыми, основывается скорее на характере русского народа. Псовая охота – охота азартная, разгульная; ружейная – напротив, степенная, мечтательная, если хотите. Что ружейная охота? Я степной охотник, хотя и любил ружейную охоту, не могу понять прелести охоты с легавой собакой в однообразных, унылых болотах и кустах средней России. Уж один вид этих местностей нагоняет тоску, а далее? встала собака, вспорхнула маленькая птичка, выстрел, и все кончено! Нет тут ни борьбы, ни ожиданий, ни неудачи ...

А вот вскочил русак, вскинул ушами, понесся как стрела, собаки влегли(1), растянулись, тут спор, борьба, хитрости зайца, увертки, быстрота спорят со сметкой, быстротою, силой борзых, и все это на глазах у охотника, разгоряченного быстрой ездой; сердце его замирает, вот схватили, нет! увернулся! угонка(2), летят кувырком и русак, и собака, ну! думаешь, тут! как бы не так! заяц уж опять справился, уши прижал, летит как будто с крыльями, а там лес; «уйдет! уйдет!» – думает охотник, крикнет, чтоб борзым жару поддать, угонка опять, одна сшибла, подхватила другая и сварили(3) зайчишку! Тут жизнь, кровь кипит, сердце стучит, а то замирает, мчится как вихрь, разгул тут широкий! Даже с ружьем в степи, в поймах охота веселее, азартнее, умнее охоты болотной. Мы в степи охотимся за всем, что только дичь, чему пришло время, поэтому мы наблюдатели, мы близки к природе, изучаем ее! Надобно знать нравы, привычки дичи, чтоб знать, где и когда, и что найти, как подойти к дичи на ружейный выстрел! А в пролет? Попадешь в пойму, голова закружится, сколько в ней жизни, криков, движения, снующей по лугам, по лесу, в воде и воздухе дичи, – растеряешься, ... прибавьте воздух ароматный, пьяный, природа роскошь, загляденье...

Не мудрено, что степной охотник – поэт, а болотный недалеко отошел от промышленника, т.е. убийцы дичи! Не верите? – прочтите Тургенева, да и сравните его с записками какого-нибудь болотника; еще лучше, прочтите «Записки охотника» Аксакова да сравните хоть с записками Основского, – тогда убедитесь!

Гончих в степях почти что не держат, исключая как при больших охотах, которых и прежде было мало, а теперь еще менее, одна на губернию, да и то едва ли. Большей частью держат одних борзых, десяток, полтора уж много, а то так пару, две. Гончие степному охотнику с борзыми совершенно излишни. Для того, чтобы взять большой остров, нужно 40–50 смычков(4), а подобное количество держать под силу немногим богачам. Два же, три или четыре смычка в степных островах(5), хотя бы и в 200 десятин(6), ничего не сделают, потому что большей частью эти острова изрезаны оврагами с норами, в которые ценный зверь – лиса – и уходит при первой тревоге; поемные же острова такая глушь непроходимая с озерами, кочками, чащами, что и большая стая сделает в них немного. В мелкие же острова довольно заехать человеку, двум, похлопать арапником(7) да покричать, чтоб выставить наружу все зверье, что есть в острове. Леса в Саратовской губернии удивительно для этого удобны: они большей частью растут по оврагам и ложбинам, а поэтому тянутся длинными, узкими полосами; круглых же островов встречается очень мало, да и те большей частью состоят из нескольких лесных полос, разделенных длинными полянками. В чистых же степях, с сорами и островками мелких кустов дикого персика, гончие вовсе не нужны, потому что зверя видно далеко и он вскакивает от одного приближения охотников. На основании всего этого степные охотники держат одних борзых собак, и охотятся в наездку. Об этой-то охоте я и хочу рассказать в этой статейке, взяв один день из моей прошлой охотничьей жизни.

 ж-л ох.двор


Раннее сентябрьское утро, тепло; небо заволокло облаками; сумрачно, но дождя нет, подобный день я любил для охоты. Я сижу в заезжем флигеле моего степного имения, куда я наезжаю только на работы и на охоты; Роман, мой верный Ричарда(8), изныл весь, глядит на меня с упреком; он никак не может понять, как это могу я покойно пить чай, когда надо ехать на охоту.

– «Лошади готовы-с!» – повторяет он в десятый раз, смотря в окно.
– «Романа Киреевича забирает!» – смеется Максим Митрофанов, крестьянин-охотник, упивающийся чаем, как и я.
– «Ну, ты! допивай чай-то поскорей, вишь, барин кончил! А еще охотник!»
– «Роман, дай еще стаканчик!» – пытаю я Романа.
– «Эх, барин!» – произносит Роман таким обиженным тоном, полным упрека, как будто я нанес ему глубочайшее оскорбление.
– «Ну, что тебя мучить! поедем!» – Роман уж на крыльце возится у лошади.

Нас четверо охотников, довольно непрезентабельных по платью, нет у нас ни красных мундиров, ни блестящих рогов, мы считаем всю эту дрянь не заслуживающей внимания настоящего охотника, зато вот насчет собак, все четверо можем поспорить с кем угодно! О себе я из скромности умалчиваю, а с товарищами не могу не познакомить.

Первый – мой неизменный Роман, прозванный гоголь за то, что держится совершенно прямо; даже когда падает на охоте, с лошади или с лошадью и тут не согнется, а упадет как бревно. Мы с ним и ребятишками дрались, причем доставалось мне, потому что он старше меня, мы с ним и по России колесили, он со мною и на охоте, и инструменты наточит к токарному станку, и за пчельником мы смотрим с ним вместе. Пока Роман живет на охоте, говорит об охоте, когда кормит собак, всегда беседует с ними; оживает он еще на пчельнике, остальное же время проводит в каком-то мечтательном настроении, даже когда шьет себе новый казакин(9) из старой шинели, собственно для охоты. Вообще, я замечаю в нем склонность к мечтанию; раз он достал гитару, учился играть на ней год, без нот и учителя, но «черт ее дери», ничего не вышло! Сметки у него очень много, кроме охотничьей, я заключаю это из того, что раз мы сидели с ним в незнакомом городе без гроша, задолжали за квартиру, и нам наши хозяйки, две старые девы, не давали ни дров, ни кушанья. Роман начал гадать в карты, выгадывал девам женихов, и нас стали кормить, отапливать – до денег. Одет Роман в какой-то скверный картуз, хитросборчатый казакин, линючие брюки и сапоги, некогда смазные(10). На все мои упреки в неприличии костюма Роман отмалчивался или отвечал: «Что ж мне на охоту одежу-то, черт ее дери, изодрать, а в комнате не в чем будет служить». Пробовал я ему шить платье специально для охоты, но первый лес превращал это платье «черт ее дери» в лохмотья: Роман обладал удивительной способностью зацепить за каждый сук, луку и пр. Я никогда не видал его подолгу не в духе, какое бы горе не было, скажет: «черт ее дери», пофыркает как-то, пошевелит своими рыжими усами – и опять в духе. Водки Роман не пьет, исключая престольного праздника, когда напиться считается долгом каждого христианина; будучи пьян, лежит и поет духовные канты!

Второй товарищ – Максим Митрофанович, казенный крестьянин, член семьи в тридцать душ от одного крестьянина Митрофана Даниловича, бодрого старика, степного патриарха. Максим – вершков(11) 10 росту, чернобородый, черноглазый, свежий, могучий. Удалец песельник, идол баб всего околотка и сам поклонник солдатки Матрешки, красавицы и песельницы. Всю весну и лето он работал как вол; плугом поднял десятка два десятин новей(12) и залежей(13), косил, жал, круподерку кому-то выстроил, у меня мельницу ветрянку справил, а теперь я отпросил его у отца поохотиться. Парню 35 лет, чуть не плакал, на охоту хотелось, разгуляться по степи, да боялся у отца попроситься, я и вступился и, ради нашего со стариком приятства, Максим был отпущен со мною на неделю в охоту. Максиму с братьями все тесно, в степях-то Саратовских тесно! «Что – говорит, – зверь редок стал, народищу – плюнуть негде!» А это «плюнуть негде» значит, в иной день на 20–30 верстах(14) человека не встретишь. Прослышали они со своими односельцами про Амур: «сторона, говорят, привольная, нови! рыбы что! все осетры! леса, зверя! – страсть! На зайчишку или волчишку и глядеть-то там не захошь, а у нас что? волк-то – зверь страшный!» Послали они ходоков на Амур, высмотреть, а потом переселиться туда! а у Митрофановых лошадей с полсотни, три плуга волов(15), сот пять овец – в степи гурт ходит, круподерки, избы-хоромы! Вернулись ходоки, страна, говорят, хорошая да селеньем теснят очень, какие-то, вишь, немцы места выбирают для крестьян, да и указывают, где им селиться! «Мы, чать, не пареньки малоумные, что не знаем, где селиться, селились наши деды сами, где хотели, без немчуры!» – говорили обиженные крестьяне. Так и не состоялся план переселения, и Максим мой все тоскует по новым нетронутым местам, во сне оленей да лосей видит, о которых я ему нарассказал, да писал двоюродный брат, молокан(16), сосланный на Кавказ; степи видит новые, непаханые, реки видит широкие, в которых невода рвутся от множества рыбы... По виду в Максиме нельзя предположить ни песен, ни разгула, до того он степенен, серьезен, а задумается или разгуляется – и польется у него рекою степная песня удалая, жгучая, кипучая, словно кипяток, так и варит, удаль такую будит, что ни сказать, ни пером написать! Жилка каждая трепещет у него, так разгулом могучим и блещет, либо столько тоски слышится в его песне, что только эта богатырская грудь может вместить ее да не надорваться от слез, что в ней накипело! А попробуйте спросите его, да не его одного, а любого русского, по чем эта тоска, эти слезы? А Бог их знает! Спросите у вьюги, у буйного ветра, почем ноют да плачут они в зиму студеную, в ночь осеннюю, темную? По воле, свободе, разгуле, да таком разгуле, чтоб дух захватило, чтоб огонь жег да бегал по жилам, чтоб в пепел сгореть в этом разгуле!

 ж-л ох.двор


Антон Иванов, третий охотник, охотник насквозь. По натуре Антон Иванов похож на Максима, но только разница в том, что Максим полон разгула, страсти к охоте, и вместе с тем такой работник, что словно огнем жжет да палит, он и плотник, и машинист, и пахарь первой руки, а косить – никто не угоняется! Максим домка не сведет, а устроит! Антон все крестьянские работы знает хорошо, ремесла же ни одного, он только полон степи, лесов и охоты. Он работает только для того, чтоб было что есть да чем одеться; остальное время он в степи с капканом, с тенетами в лесу, с сетями, вентерями на реке, на озерах. Не будь у него дома, жены да детей, он был бы давно на Каспии, в лесах сибирских, в степях амурских. Охота для него все, он забудет семью, хлеб насущный, только бы ему быть в степи, в лесу, на реке! Песен он не поет, но любит их слушать; он серьезен, важен, самостоятелен, редко видна на его лице улыбка, зато когда смеется, то его смех какой-то добродушный, детский. Он много видел и знает, вообще человек бывалый, наблюдательный, любит и мастер рассказывать, что видел, про старину. Лет ему сорок пять. Он не напивается пьян целые годы, но стоит только его сделать старостой, на каковую должность он был особенно пригоден по знанию хозяйства, распорядительности, толковости и сметливости, как через два, три месяца, много через полгода, он непременно запьет, и пьет, и пьет без просыпу, предаваясь какому-то мрачному пьянству, в противоположность Максиму, которому стоит выпить стакан или два, чтоб полились песни, чтоб заблестел огонь разгула в черных глазах. Антон Иванов одет всегда чисто и хорошо, кроме охоты, на которую он, точно так же как и Максим, наденет непременно самый худой армячишко(17). Росту он вершков 12–13, косая сажень в плечах, силы неимоверной, лицо добродушное, но когда приходится прикалывать зверя, я замечал что-то дикое, страшное у него в глазах. Пугачевы выходят из Антонов, а Антоны выходят из степи! Из Максима выходят патриархи степных семей, умные, дельные, рассудительные, гостеприимные, трудящиеся до конца жизни и держащие семьи в страхе Божием и своем.

Д.Д.Кишенский


«Журнал охоты» №4 за 1875 год

(1) Собаки влегли – элемент работы борзых, начальный момент преследования ими зверя, следующий за тем, что собаки воззрились и спущены со своры.
(2) Угонка – элемент работы борзой, при котором она настигла зверя, но зверь в результате контакта с нею или уловки изменил направления своего движения, что спасло его от поимки в данный момент. В рассказе несколько дальше слово угонка применяется в другом значении – длительное и значительное по расстоянию преследование русака борзыми и борзятниками.
(3)Сварили зайчишку – борзые взяли зайца совместными усилиями, одновременно.
(4) Смычок – имеется два значения слова: 1) две сомкнутые между собой гончие (количество гончих в стае считалось смычками); 2) кольцо, соединяющее ошейники собак или два ошейника, соединенные таким кольцом. В тексте имеется в виду первое значение.
(5) Остров (в охотничьем значении) – участок леса или зарослей кустарников, окруженный полями или степью.
(6) Десятина – старая русская мера земельной площади; равняется 1,09 гектара.
(7) Арапник – кнут борзятников.
(8) «мой верный Ричарда» (Личарда) – герой сказки о Бове-королевиче, верный слуга князя Гвидона. Стал нарицательным именем слуги благодаря лубочным книгам, издаваемым в 19-м веке.
(9) Казакин – полукафтан на крючках со стоячим воротником и сборками сзади.
(10) Смазные сапоги – юфтевые сапоги, смазываемые дегтем или ворванью (по В. Далю).
(11) Вершок – старая русская мера длины, верх перста (указательного пальца) выше второй фаланги, равная 4,4 см. В тексте, видимо, опечатка – Максим не мог быть 10 вершков (44 см) росту.
(12) Новь – целина, никогда не паханая земля.
(13) Залежь – бывшая пашня, непаханая 8-10 лет и успевшая покрыться дерном (по В. Далю).
(14) Верста – старая русская мера длины, равная 1,06 км.
(15) Плуг волов – при пахоте в плуг впрягались не менее пары волов, по В. Далю – обычно три ярма, то есть шесть волов, так как в одно ярмо впрягаются два вола.
(16) Молокане – секта духовных христиан, отрицающих священников и церкви, преследовалась властями до 1905 года.
(17) Армяк – крестьянский шерстяной кафтан халатом, без боров (по В. Далю).

Журнал "Охотничий двор" №10, 2010г.


Продолжение и окончание нам любезно предоставил Андрус Козлов.
Виктор Сипейкин об авторе



Другие новости сайта borzoi.org.ua

05 апр, 2018 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама