Добавить в закладки

Четыре времени года украинской охоты

Предлагаю вашему вниманию два отрывка из произведения Григория Петровича Данилевского (1829-1890), изданного типографией М.М.Стасюлевича в С.-Петербурге в 1890 году. Этот очерк, повествующий об охоте на Слобожанщине в середине ХІХ века, входит в состав седьмого тома восьмитомника "Сочинения Г.П.Данилевского" и состоит из четырех частей, борзые упоминаются только в двух: "Зима" и "Осень". В обоих случаях автор описывает охоту в наездку.

1. 3има

...
Охота „в наездку “ зимой не слишком увлекательна. Это — любимое занятие юношей, новичков первой поры. Садятся верхом, берут по своре борзых к руке, разъезжаются „на дистанцию“ в поле, так что друг другу слышен только крик или звук рога, и пускаются по беспредельной равнине шагом. Едут час, едут два. Иной спустился в овраг, другой на курган наехал. Потом опять все сравнялись и движутся темными точками. Зверя не видно, не поднимается. Только вдали, версты за две, на косогоре, чернеет какая-то подвижная, будто перебегающая точка. Это — лисица, и препорядочная; по следу, должно быть, ласточек, либо полевых мышей следит и ловит! День уже темнеет; настали сумерки. Верховые, перезябшие и голодные, спускаются на реку, к деревне. И вдруг крик, все вытянулись, летят — заяц выскочил из камышей, у самых огородов, и пошел в гору... Ловите его...
...

4. Осень

...
С Щербекой я встретился раз перед порою, когда ожидали снега. Была еще влажная, туманная осень. Он ехал с последней слободской ярмарки, где закупил на спекуляцию, на зимовлю, десятка два пар волов домой. Я тоже ехал домой. „Поедемте ко мне!“— сказал он: — „я тут от станции живу всего верстах в сорока! Поедемте; у нас места отличные, и главное, в нашем околотке послезавтра устраивается охота в наездку...“ Я поехал. Небольшой хуторок носил на себе отпечаток хозяина. Но меня это не занимало. Я ждал охоты...

Охота была в серый, пасмурный день.
На спокойных конях, разбившись друг от друга на четверть версты и выровнявшись в ряд, мы ехали шагом по необозримой, гладкой степи. Изредка срывавшийся мелкий дождь моросил в лицо. Рыжий, истрепленный ветром бурьян, репейник и длинный коровяк, нетронутый в лето стадами, шел полосами то там, то здесь. Пустынные овраги и громадные логи, котловины, особенно осматривались наездниками. Борзые, разбитые на своры, шли у коней доезжачих. Вырвался из-под ног и покатился клубком заяц; нырнул в траву и выхватился на косогор красно-бурый лисовин, самец-лисица; пошел в ход громадными скачками, несясь легче ветра, вдоль пустынного байрака, волк. Ездоки сваливаются в догонку, собаки летят стрелой, летят версту, другую. Барсучьи кочки, котловины, кусты мелкой дерезы, вишневые дикие заросли, гладь и гладь без конца — все это несется в глаза, мелькает мимо. Вот новый горизонт. Перевалились через кряж холмов. Затравлено много русаков, две лисицы; волк убежал. И напрасно за ним скачут неутомимые охотники. Вот уже из тридцати человек летят два, один. Семеро борзых особенно рьяны. Близок дубовый лесок. Волк ввалился туда. Трубят отбой.

И опять, после общего перевала, начинается наездка. Конь едва переступает. Измокшая стерня, жнивье прошлого лета, чуть шелестит под копытом. Вот одинокий степной колодезь. Две тощих вороны сидят и мокнут на его журавле. Не вставайте и не заглядывайте в колодезь. На вас не пахнет отрадою, как в знойное лето, когда вы дорывались выпить его воды. Далее... Вот брошенный, измокший в траве ремень, с пряжкою. Что это? Путо ли для лошадиной ноги, сорвавшееся в лето, пояс ли пустынного пастуха, чабана?

Дождь зачастил, а там вдруг прояснело. Новая тревога. Опять волк. На этот раз меня удивляет доезжачий Щербеки. Махнув нагайкой, он несется один, без собак, в угон за волком, гонит его версту, две, три, томит его, нагоняет, вновь поднимает, когда тот падает, высунув язык, и, наконец, свалившись с коня в одиночку перевязывает его морду петлею ремнем, а потом и ноги.

Опять сбор; завтрак, обед. Развязываются кошелки, тюки. Являются ростбифы, вина, водки. Кормят собак. А картина у ног, с высокого косогора, открывается новая. Солнце робкими, но яркими лучами обливает холмистую, голубоватую даль, кое-где перерезанную пахотями будущих посевов, а внизу — реку, в иссохших камышах, с болотами и озерами... Поздний вечер гонит всех на перевал к корчме. Тут ожидают нас гончие. Но с ними завтра...

На другой день — новый распорядок охоты. Верховые становятся вдоль реки, по косогорам; близ них, на сворах, борзые. Гончих ведут в камыши и на болота. И заливаются желто-пегие плаксы, и напрасно юлит и обманывает их вертлявая, как вьюн, новолетняя лисица. Вот-вот она вырвется из камышового острова, пойдет в гору, к борзятникам. У борзых ушки на макушке, и тихо, плотоядно облизываются они, порываясь вперед и вперяя вниз, под гору, зоркие глаза. Охота идет вниз по реке, делая перевалы на пяти, на семи верстах в приречных хуторах. Едят, пьют и лгут во всем простодушии коренных охотников, как оно и следует...

Но зима на волоске. Просыпаемся утром: поля покрыты густым, белым пологом пушистого снега.
Пороша!
Но кто же не знает пороши? Кто не знает, как выслеживается крапчатый, в скачках, след зайца, след шагом, след „пудом“, бегом, его узлы взад, вперед, в бок и обратно в бок: тихий и лукавый след лисицы, след, которому нет конца?.. Едешь версту, две, пять, пятнадцать — и не поднимешь ее: она водит и водит, путает и сбивает. А вот два волчьих широколапых следа! И ездят опять охотники в наездку. Снег белеет и ослепляет глаза. И бесконечно-бесконечно расстилаются кругом, сливаясь с синими небесами, степи, степи гладкие, как стол, улоговатые, исполосованные оврагами или оттененные изредка деревьями, от снега, будто вылитыми из серебра.

Осенью на хуторе, соседнем с Щербекой, было одно грустное событие. Любимый егерь помещика, Павло Дзюба, выехал с гончими в сосновую рощу, на песках. Лучшая из своры гончих, Трубка, вскочила за лисицей в нору. „Пане, а я пойду, отрою из норы собаку и лисицу. Нора на обрыве, в песке!" — „Эй, Павло, не ходи! Пусть гибнет и собака, и лисица, лишь бы ты остался цел и жив!“ — „О, пане, будто я дурный; у меня четверо детей и жена! “— „Ну, иди!“— Пошел Павло, чистая и первобытная душа, бескорыстнейший и страстный охотник, взял лошадь, заступ, хлеба и поехал вечером в лес. Говорят, лесничий, обходя дозором лес, нашел его у норы и советовал туда не лазить. „Слухай, — ответил Павло, — я тебя люблю, а ты штука! Иди своею дорогой". Дал ему покурить своей трубки и принялся рыть песок. Прошла ночь. Лесничий опять поехал дозором. Видит, лошадь одна стоит, голодная, у куста. Подошел к норе: оттуда торчат ноги Дзюбы. Потянул — не вытянет. Дал знать; прибежали из села и вытянули Павла вожжами из норы. Бедняк задохся... Он прорыл ход, долез туда в полушубке; полушубок завернулся полами и уж не дал ему хода ни назад, стесняя его складками, ни вперед, где лисья нора снова суживалась. Погибли, задохнулись и Павло, и лисица, и собака... Мир праху твоему, веселая и беззаботная душа, кузнец, ключник, слесарь, комиссионер, а главное — замечательный охотник своего родного села, исходившей столько болот, объездивший столько степей и воцаривший, со своим владельцем, столько любви к охоте в своем околотке...

Но прошла осень и зима. Опять весна на дворе. Летят гуси, лебеди, дрозды, вальдшнепы и бекасы. Снимается со стены давно осмотренный и вычищенный мортимер, делаются патроны, ласкается особенно нежно красивый пойнтер или сеттер, и подтягиваются новыми ремнем непромокаемые охотничьи сапоги... Золотое время... Пора безвозвратно-улетевшей молодости, всяких упований и надежд!

1860 г.



Из фондов РГБ

При копировании активная ссылка на сайт обязательна!


Об авторе

Другие новости сайта borzoi.org.ua

13 июн, 2018 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама