Добавить в закладки

Очерки из охотничьей жизни

Предлагаю вашему вниманию второй отрывок из очерков ружейного охотника Н.В., опубликованных в январском номере журнала "Природа и охота" за 1878 год.

* * *

... мы вечером встретились с господином Бесценным, любезно предложившим нам совместную охоту на другой день.

Господин Бесценный был в отъезжем поле; у него было штук пятнадцать гончих, добрый конь белого цвета, несколько свор борзых с псарями в чёрных шапках с красными верхушками и доезжачий Агапыч, которому, как уверял Бесценный, было более ста лет отроду.

Может, Агапычу и не было ста лет, но во всяком случае он был человек очень древний; вне выполнения своих прямых обязанностей Агапыч обнаруживал большую дряхлость; ноги служили ему плохо и, после двух или трех стаканов водки, он обыкновенно забирался на печку и заваливался спать; без водки же существование для него было немыслимым.

Но стоило Агапычу взлезть на лошадь — и зрелище изменялось: огромный, похож на старую, почерневшую от дождей копну сена, сгорбившись и втянувши шею, крепко сидел он в седле, и спина лошади гнулась под его тяжестью; неторопливо, но ровно переезжал он из острова в остров, улюлюкая диким заунывным голосом, раскатами разносившимся по лесу; Бесценный уверял, что от голоса Агапыча листья с деревьев сыплются; и так ездил он день в день с утра до ночи: усталость была для него незнакомым словом. Это был тип доезжачего старых времён: крепостное право воспитало его, специализировало его громадную силу и способности и обратило его в прикованную к седлу, ездящую по лесам и болотам и диким голосом улюлюкающую машину.

Вечер провели мы в глухой деревеньке, где остановился Бесценный со своею охотою. До глубокой ночи шли у нас рассказы про старые времена, о старинных охотах, о знаменитых стаях, о гениальных доезжачих, о злобности собак, о драках с мужиками, о псарях.

Утро на другой день встало ясное и холодное; резкий ветер сердито раскачивал верхушки тощих вётел, росших у избушки, где мы приютились, и сгонял за горизонт последние остатки серых, грязных туч, всю ночь заволакивавших небо; по холодной, стальной синеве этого неба длинными рядами, постепенно суживаясь к горизонту, протянулись летя, полупрозрачные перистые облака, начинавшие слегка окрашиваться золотисто-розовым цветом. На маленьком дворике начиналась хлопотливая жизнь: псари седлали лошадей, готовили нашу тележку; Евграф Петрович делал строгий выговор Бесценному за то, что его собаки скорее были похожи на собачьи привидения, чем на живых субъектов этой породы, и представляли собою скелетов, обтянутых собачьей кожей, мрачных, голодных и обессиленных постоянной скачкой и недостатком надлежащего отдыха и корма.

— Я разве для них пищи жалею? - оправдывался Бесценный.
— Я и не говорю этого, - строго замечал Евграф Петрович. Я говорю, что ты вот барствуешь, бока после охоты отлеживаешь, а небось не выйдешь поглядеть, как твоих собак кормят... Скажи ты мне.... Нет, ты мне скажи: я тебя спрашиваю, - настойчиво продолжал он, - какое такое право ты имеешь кормить борзых вместе с гончими в одно время и из одного и того же корыта? А?! Ну-ка скажи!
— Да ведь что ж тут? Корма вволю.
— Да ты понимаешь, что гончие борзым понюхать не дадут: борзая — собака вежливая, ест деликатно, а гончие рвут как свиньи... И ты помяни мое слово: борзые у тебя ни одного зайца не поймают, а если и затравят лисицу, то разве дохлую!
— Ну, уж и дохлую!
— Верно тебе говорю.... Что ты кошек травить собрался, что ли? Бога бы побоялся, людей постыдился!
Приведенный в раскаяние справедливыми укорами моего достопочтенного сотоварища, Бесценный обещал исправиться и просил пощады. В виду его несомненного раскаяния и искреннего желания обратиться на путь истинный, Евграф Петрович заключил свою филиппику торжественным финалом:
— А-а-а?! не любишь!?

Мы поехали опустошать Свечкино и Копейкино.
Но наше намерение опустошить эти прекрасные места принадлежало поводимому к той же категории, как и намерение стащить луну с небесного свода или соорудить железную дорогу на началах бескорыстия, или взять казенный подряд на основаниях самоотречения, или без помощи зеркал поглядеть на свой собственный затылок.
Последствия были если не одинаковые, то совершенно аналогичные.

Ветер свистал, точно боялся, что ему не хватит времени насвистаться в волю, деревья шумели и роняли свои иссохшие, свернувшиеся и покоробившиеся листья; листья падали на землю и шуршали под ногами самым непозволительным, раздражающим нервы манером. Агапыч улюлюкал диким голосом, гончие разбрелись где-то, по неведомым местам; как изваяния на триумфальных арках, стояли борзятники на перемычках, чутким ухом вслушиваясь в глухой шум леса и орлиным взором окидывая окрестность; осеннее солнце косыми лучами играло на красных верхушках их шапок; один из псарей спустился в овраг и, подозрительно оглядываясь, как старый волк на облаве, вынул из кармана флягу и усердно предохранял себя от всех скорбей; мы с Евграфом Петровичем в конце концов огорчились и пошли пытать счастья по зеленям и водомоинам. Евграф Петрович, со свойственною ему проницательностью и совершенным познанием заячьих привычек, в непродолжительном времени взбудил двух русаков и благополучно пропуделял по обоим.

Один из зайцев ударился бежать чистым полем, другой бросился в овраг, заросший редкими и невысокими кустами, отбившаяся от стаи гончая явилась на выстрелы, попала на след и погнала; заяц из одного оврага перебрался в другой, более заросший, выбрался на опушку и, не предчувствуя ожидавших его испытаний, направился к борзятникам.

Я закричал и замахал шапкой; ловцы изготовились и, выждав зайца на самое приличное и даже несколько обидное для преследуемого расстояние, спустили борзых. Борзятников в этом месте было три человека; спущенные почти одновременно девять борзых ринулись на злополучного зайца; дни его поводимому были сочтены, но, увы! предсказанию Евграфа Петровича суждено было сбыться самым блестящим образом.

Я уселся среди поля, заяц летал прямо на меня. Вытянувшись в струну и видимо потеряв всякую надежду изловить косоглазого злодея, мчались за ним борзые, стараясь только о том, чтоб их не укорили в преднамеренном неисполнении долга; вот уж заяц не более, как в пяти шагах от меня; вытянувшись и заложив уши, он не бежал, а точно порхал, точно прыжки его были непроизвольны и зависели от одной упругости: так прыгает резиновый мячик, пущенный сильною рукою и на излете под острым углом ударившийся об землю.

Я поднял было ружье со злым намерением перешибить русаку передние лапы и заставить его несколько раз кувыркнуться через голову; но такой жалкий вид представляла вся фигура бедного, во всю свою мочь удирающего от острых собачьих зубов зверька, такой страшный испуг отражался на его мордочке с прижатыми плотно ушами и светился в больших, до нельзя выпученных глазах, что мне сделалось стыдно моего намерения и я опустил ружье.

Заяц благополучно добрался до оврага и юркнул в кусты; борзые остановились у опушки, некоторые из них улеглись на землю и облизывали лапы, борзятники были мрачны и старались изобразить на своих физиономиях недоумение, хотя я ясно видел, что это так только, отвод из приличия и для поддержания собственного достоинства, и что подобные скачки, с благополучно удирающим в кусты зайцем и с облизывающими лапы борзыми, для них дело весьма и весьма привычное.

По возможности трогательно, я выразил им свое соболезнование и пытался всю ответственность свалить на судьбу, которая, по своим неисповедимым капризам, становится нередко поперёк всяким предначертаниям смертных и спасает глупого зайца от самовернейшей погибели.
С этим они великодушно согласились.

В тот же день, с таким же успехом, мы еще травили лисицу....

Бесценный сидел в овраге под деревом, и в самых отборных выражениях ругал своих псарей, стоявших перед ним в почтительных позах и распространявших вокруг себя специфический запах винного погреба; борзые лежали, дремля и жмурясь, в их фигурах выражалось самоотвержение и полная покорность судьбе. Агапыч меланхолически дудел в рог, вызывая из острова гончих; солнце ярко шло на безоблачном небе; лучи его проникали далеко вглубь полуобнаженного, поредевшего и сквозившего небольшого леса и скрашивали печальный вид бедной деревушки, раскинувшейся вправо на косогоре; стаи голубей, как белые, сверкающие блестки, носились над ней; ветер шумел и раскачивал верхушки деревьев.
Мы поехали домой.


"Природа и охота", январь 1878г.
Из фондов РНБ


При копировании активная ссылка на сайт обязательна!


Отрывок первый


Другие новости сайта borzoi.org.ua

06 июл, 2018 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама