Добавить в закладки

Из воспоминаний

(Посвящается ветерану охоты Василию Николаевичу Киреевскому)

Эти два замечательных рассказа о псовой охоте были опубликованы в мартовском номере журнала "Природа и охота" за 1878 год.

* * *

В одно из полей отъезда, осенью 1875 года, пришлось мне познакомиться с особым родом охоты и даже провести день с компанией, практиковавшей ее. В это злосчастное поле я узнал, что добиваться на охоте исключительного покровительства Дианы — труд, как не всегда благодарный, вовсе не интересный. Я увидел счастливцев, сумевших чрезвычайно искусно воспользоваться исконной враждой богини охоты с Бахусом, и всегда, за нерасположение первой, вознаградить себя обильными возлияниями в честь последнего. В таких случаях эти любимцы фортуны являли на себе все признаки самого крайнего к ним бахусова благоволения.

Было туманное, тихое утро. Я стоял с двумя резвыми собаками в заезде, за небольшим курганом, и наслаждался музыкой гоньбы стайки однопометников. Передо мной был остров, в котором они, вот уже полчаса, держали лисицу без скола. Несколько раз просилась она другими лазами вон из острова, но шельма-доезжачий всякий раз опрокидывал ее на гончих и мастерил ко мне. Он, видимо, увлекался перспективой предстоявшего ввечеру получения двойного стакана «очищенной». Была минута — гончие скололись... Послышалось страстное называнье «на горячего», и стая опять закипела. Выкатила, в это время, против меня из опушки и неслась ко мне лисица. Я затравил ее, и, второчив, хотел уже сесть на лошадь, чтобы возвратиться на место, как услышал в острове необыкновенный шум. Улюлюканье, пересыпаемое бранью нескольких незнакомых голосов, хлопанье арапников, «чужой» рог, выводивший какие-то замысловатые позывы, крики: «к нему!», обращенные «чужим» к своей стае, подваленной к моей навстречу..., всего было вдоволь. Послышалось отхолкиванье, и вслед затем взволнованный крик моего доезжачего покрыл собою весь этот гам, и я слышал явственно: «Прочь!... Не трави по кустам, не трави! Шкурятники! Ступай к барину; он тебе подарит ее!»

Очевидно, дело происходило из-за лисицы, затравленной чужим охотником. Во избежание повторения подобной свалки, я в рог велел выходить.

Через несколько минут, я увидел четырех борзятников, подвигавшихся в мою сторону, а по дороге, огибавшей остров, четверо беговых дрожек, из которых, на передних трех сидело по три человека с ружьями, а на последних два; причем задний, повесив ружье на своего спутника, казалось всецело отдался сжиманию в объятьях какого-то, издали, странного предмета. Подъезжавшие борзятники были в состоянии, говорившем, что фазис, характеризуемый словами: «на втором взводе», для них в этот день уже миновал. Они, впрочем, еще храбро сидели на лошади и, держась моего направления, беспрестанно маневрировали, как бы избегая каких-то естественных препятствий, хотя местность решительно не давала к этому повода.

Наконец, один из них, отделившись от прочих, с весьма решительным видом подъехал ко мне, и назвав себя и указав на висевшую у него в тороках лисицу, начал нетвердым голосом:
— То есть, впрочем, если прикажете, я выторочу. Действительно незаконно. Чужие гончие... Отлай поймал. На лету. Го-го-го, Отлай! Ах, кобель-то ваш! Чьих он? Т.е. если позволите, красавец, доложу вам. А ваш с... с.... не дает лисицы, да и шабаш! Насилу уж уломал. Впрочем, то есть, если прикажете — я выторочу.

Успокоив его насчет неотъемлемости его лисицы, я уже хотел распроститься, как он стал убеждать меня приказать свалить стаи, и совместно взять следующий большой остров. По его соображениям, там будто бы задерживались натеклые волки.
— То есть, ежели на счет беспокойства — мешать не будем, первые лазы вам по праву-с. А туда артиллерию пустим. Она, то есть, совершенно безвредная-с. Пугать сколько хочешь, — а бить — ни-ни. Так прикажете?
Я согласился. Он подозвал своих товарищей, стоявших невдалеке и безмолвно тянувших содержимое своих фляг, и предоставил мне их, как своих родственников. Тут же я успел рассмотреть и подъехавших ружейников. Странный предмет, интересовавшей меня, оказался огромной бутылью с зеленым вином.

Состоялся конгресс, бурный по прениям и замечательный единодушием по отношению к водке. На ее помощь, кажется, возлагались большие надежды в деле предстоявшей травли, так как, выслушав чье-нибудь предусмотрительное замечание относительно занятия таких-то и таких-то лазов, охотники, предавая все остальное в руцы Божьи, старались с своей стороны лишь о добросовестном опоражнивание бутыли. Пили и закусывали, закусывали и пили, шумно вырабатывай между тем стратегический план предстоявших действий. Сюда входили, впрочем, и вопросы, не имевшие к охоте прямого отношения. Так, напр., чье-то неосторожное предложение послать за новым запасом водки к некоему Тихонычу, проживавшему в 10 верстах и обладавшему «хорошей», вызвало, по числу голосов, сильный протест, разразившийся дебатом, с такими обоюдно-внушительными аргументами, что я инстинктивно ретировался на пункт, сколько-нибудь безопасный, в случае, если бы сторонники приобретения водки в ближайшем селе вздумали убеждать своих противников соответственными их состоянию мерами. Не скоро кончилось это.

Но, наконец, остававшееся в бутыли разделено по флягам, сели на лошадей, и, в беспорядке, сделавшем бы честь турецкому табору, заколыхались к острову. Я, стороной, равнялся со своими и хотя знал наверное, что после недавнего крика моих полевых товарищей, не улежало бы ничто на полуверстном расстоянии, отделявшем нас от острова, но поступил так по привычке. Скоро русак, вскочивший из-под моего охотника, опроверг мое убеждение. Ровной, чистой степью катил он прямика к острову... Все, что было верхом, скакало к нему в поперек с неистовым улюлюканьем, атуканьем и другими фантастическими, неподходящими воплями. Целая орава борзых надувалась в ответ на них, но к русаку двигалась медленно. Гончие чужой стаи, заливаясь и беспрестанно кувыркаясь, неслись ей вслед. А собаки моего охотника, обозрившись, сметались туда же. Уйдет русак! Нет... вон резвейший кобель его заложился по всем, вот он возрился, и стрелой, точно его вышибло из собак, полетел к русаку. Пулей приспел он к нему и... охватился. Русак еще наддал. Секунду, одну только секунду блеснуло что-то черное... и обозлившейся кобель через голову полетел с русаком. «Ого-го-го!!!» - воскликнул восторженно мой охотник. «Выручил, друг!» - благодарил он любимца, принимая у него русака. Принеслась и вся орава.

Русак был действительно пойман на славу, и я, остановившись еще в начале травли, отдался понятному чувству удовольствия. Простоял я-таки долго, как-то особенно, с расстановкой закурив папиросу, и намеревался уже тронуться по взятому направлению, как увидал всю компанию почему-то спешившеюся и не обнаруживавшею никаких признаков желания продолжать путешествие. Я поехал туда. Каково же было мое удивление, когда, осведомившись насчет причины такой остановки, я увидел взаимное подчиванье, уже Бог весть когда отпитыми, флягами и услышал относившееся ко мне предложение «протянуть гипотенузу» за упокой бежкого русака и за скачку моего Заморгая. Очевидно, недавний привал и генеральная выпивка изображали собою протянутие катетов, почему я, веруя в математическую истину, постарался утешить себя убеждением, что настоящее возлияние не превзойдет предыдущего. Негодуя внутренне на ниспосланное мне нынешним днем знакомство, я поехал искать надежного перелаза.

Более часа стою я уже на отличном лазу под островом. Кипят в нем, на той побочине, гончие... Два раза был уже голос «по красному», а нет ничего. Постоял еще. Надоело... Поехал. Смолкли скоро и гончие, и загудел рог моего доезжачего, отзывавший их. Я въехал в кусты и услышал вдруг пение.

На небольшой поляне той стороны леса сидели, забравшись под самые кусты, несколько человек ружейников, беспечно отложивши в сторону ружья, держа, вместо них, неразлучные фляги, и пьяными голосами выводили замысловатые мотивы каких-то духовных душеспасительных кантов. На самой середине поляны была сурчина и несколько гончих рылись в ней отчаянно. Лисица, облетев опушку и удостоверившись в исправности борзятников, — понорилась... Понорилась в эту самую норь, составлявшую центр рассевшегося вокруг нее кружка певчих ружейников!!!
Что, как не плюнуть и уехать, оставалось мне?
Я так и сделал.

* * *

Возвращаясь раз в октябрь 1872 г. из недальнего отъезда и увлекшись по дороге травлею русаков, которые положительно бежали из-под каждой межи, я прихватил вечера и, не надеясь благополучно довести домой подбившихся собак, свернул ночевать к знакомому мне мужику-однодворцу, который не только имел хороших борзых, но и был, из мелкотравчатых, очень дельным охотником. Его азартные споры с охотниками и рассказы о замечательных травлях былого времени мне всегда нравились, а в этот раз даже как-то особенно захотелось послушать завзятого охотника.

Расположив нас с обычным гостеприимством и удостоверившись несколько раз в обилии корма у лошадей и подстилки у собак, он, по обычаю, отказавшись от совместного чаепития, пришел отвести душу в беседе об охотничьей страсти. В этот раз, я почему-то ждал от него какого-нибудь нового, особенно оригинального сообщения. Нужен быль только повод к тому, так как старик имел на этот счет выдержку и раскрывал рот, только выслушав достаточное количество, вызывающих на откровенность, вопросов. Повод скоро представился.

В той же комнате, за перегородкой, спорили два охотника. Выговариваемые обиженным голосом упреки одного прерывались задорным, самодовольным хохотом и самоуверенными аргументами другого. Старик уже давно был весь внимание. Я прислушался.

Сколько можно было понять из возраставшей перебранки, причиною неудовольствия был плутовски затравленный русак. Равнявшись взметами, зачинщик спора подозрил его между собою и обиженным, и желая затравить его один, атукнул, отвернувшись от охотника. Простодушный товарищ, думая заполучить зайца «своим» в зубы, на рысях описал дугу и стал лицом к атукавшему. Тут-то этот, сделав налево кругом, толкнул русака и затравил его сам.

— Ишь, нашли о чем спорить! - проворчал наконец, старик, сделав пренебрежительный жест. — Не будь совой, не зевай! На хитреца будь сам молодца, - обратился он наставительно и возвысив голос к проигравшему охотнику. — Мы вот раз, - начал он уже повествовательным тоном, - с покойным Иван Иванычем на Карандаковских полях ездили. У него тоже собаки добрые были. Кобель полово-ухий, моих собак, да сука черно-пегая. Ну кобель то не так... а уж сука добра была... и-и! Что наедет бывало, то и его. Ездили мы долго. Туда, к самой Луневке, на Мелы пробрались. Все хотелось лисичку наехать. Затравили по паре материчков, ну, а так чтобы красную — не наехали. Ну, не наехали и не наехали. На нет и суда нет, по пословице. Только едем мы через бугор, сюда в Ржавчику спускаемся... А едем вместе; дело уж к вечеру было, мы и тронулись домой, прямика. Едем и молчим себе. Молчим, а глаза у меня так и бегают. Дело, знаете, молодое было. Корысть брала... Эх, думаю, хоть бы одного подозрить! Все бы таки нынче мой верх был. Еду себе и думаю так-то. Глядь, на бок, на гречье-то, а она, шельма, красная, как вот полымя. Спит себе в межке. Как увидел, так сердце и оборвалось у меня... Инда в жар бросило. Ах, думаю, вскочит если — сука Ивана Иваныча, как пить даст, поймает! Ну уж, думаю, пройду, а не дам ему. А сам все гляжу на нее. Лежит. Проезжать стали — все лежит. Оглянулся я еще раз на нее, да и давай потихоньку собак подсвистывать... Так думал, что мол отъеду от него, затравлю ее. Только я свистнул и стал придерживать лошадь-то, а он обернулся, да уж видит по мне, что не так это я приосанился; «Куда ты?» - говорит. Трубку, я говорю, обронил; должно быть где давеча слезали мы. Вы, говорю, ступайте, дяденька, я вас догоню сейчас. «Брешешь», - говорит, - «русака подозрил? Врешь, брат, давай вместе травить», - да и не отстает от меня. Ну, думаю, пропадай же она лучше, а уж не дам ему. Ну, говорю, дяденька, дайте же своей трубочки, когда так, чтобы, значит, заверить его. Вот он помолчал, осадил лошадь и полез за трубкой. А сам глазищами так и водить, не тем будь помянут, покойник. Вдруг: «Ах, - говорит, - Ваня, ведь и моей-то нету. Вернись, поищи там, где слезали». А сам на что-то арапник с луки снял. Я сейчас повернись, да и толкнул во весь шаг к куме... Близко подъехал. Вскочила, ахнула.... ну Крылат скоро свернул ее. Принимаю ее, гогочу от радости то... чу! тот травит... Улюлюкает, старый шут. Тут-то я догадался уж, зачем он меня за трубкой послал.

Закурил я свою (она в кармане была), да и поехал к нему, а сам все на торока любуюсь; глядь, и он со своей трубкой в зубах, а лиса еще постарше моей у него.
— Так-то, говорю, дяденька, вы трубки-то роняете?
А он :
— Ты, говорит, шельмец, другой раз не проведешь меня.
Ну, однако, ничего; постояли, покурили и поехали домой.



1978 г. Февраля 10-го.
В. Ш.



"Природа и охота", март 1878г.
Из фондов РНБ


При копировании активная ссылка на сайт обязательна!


Другие новости сайта borzoi.org.ua

24 июл, 2018 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама