Добавить в закладки

Расцвет и упадок псовой охоты (ХІІ-ХХ вв)

Статья Алексея Камерницкого в журнале "Охотничьи собаки" № 3, 2000.
Художник Алексей Дегтев.
 художник Алексей Дегтев

Первой «регулярной», то есть имеющей определенные традиции и правила, закрепленные в «регуле», русской охотой с собаками стала охота псовая. Суть псовой охоты состоит в том, что ее орудием является не лук, не копье или ружье, а ловчая собака, которая догоняет и хватает зверя. Такая охота, бытовавшая в Древнем Египте еще во времена фараонов, впоследствии широко распространилась в степных и полупустынных областях Азии и Африки, наряду с использованием для этой же цели гепардов. В первом тысячелетии нашей эры сложились породы ловчих (борзых) собак - салуки (персидские), тазы и тайганы (среднеазиатские), бакхмуль (афганские), тезем (африканские), приспособленные к ловле зверя в степных или полупустынных ландшафтах. Они работают самостоятельно, являются, выражаясь современным спортивным языком, «стайерами» и ловят зверя на дальних дистанциях скачки не за счет скорости, а за счет силы и выносливости. На Руси эти собаки могли бы быть использованы только в южных Приазовских и Причерноморских степях, однако эти места почти тысячу лет, с VII по XVII век, представляли собой скорее поле битвы, а отнюдь не «отъезжее», то есть охотничье, поле.

В лесных же и лесостепных условиях средневековой Руси с ее ограниченными открытыми участками для успешной ловли добычи накоротке требовались «спринтеры», способные достигнуть проворного зайца или волка до того, как тот успевал скрыться в ближайших зарослях, где поймать его было невозможно, а собака рисковала разбиться о деревья. Кроме того, нужна была и другая собака - гончая, которая с голосом преследовала бы зверя, выгоняя его из зарослей на открытое пространство, где его могли перехватить охотники с борзыми, ловившими добычу. Поэтому задачей приспособления степной борзой к русским условиям была прежде всего выработка и закрепление способности к мгновенному ускорению скачки на сравнительно короткое расстояние, получившей позднее название «брасок». Другим немаловажным условием превращения короткошерстной степной борзой в русскую было приспособление ее к суровым климатическим условиям Руси.

До сих пор наиболее распространенным является мнение, что знаменитая русская псовая борзая - это продукт скрещивания каких-то из упомянутых восточных борзых с исконной русской лайкообразной собакой, возможно, известной под названием «лошей», от которой русская борзая могла получить и хорошую псовину и характерные и обязательные для нее полустоячие, очень подвижные уши, которые она может «ставить конем» или «закладывать», скрещивая на затылке. Этот признак резко отличает русскую борзую от всех восточных, обладающих типичным висячим ухом («лопушком»). Лайка же имела и имеет стоячее треугольное ухо, которое при скрещивании лаек с собаками, обладающими висячим ухом, может превращаться в полустоячее - «на хряще». По мнению Н. П .Кишенского, если образование русской псовой борзой действительно происходило путем слияния восточных борзых с «лошей»-лайкой, то скорее всего первичным типом могла быть «густопсовая» борзая, отличавшаяся, как он указывал, глубокой, спущенной ниже локотков, грудью и длинной густой шерстью («псовиной») по всему телу. Другой автор, барон Г.Розен, прямо выводил русскую борзую от «сибирской промысловой собаки», то есть от той же самой лайки. Таким образом, роль лайки в возникновении русской борзой, по-видимому, не вызывает сомнения.

Что же касается другого компонента и времени появления борзой на Руси, то авторитеты, писавшие о возникновении и развитой на Руси псовой охоты (Л.П.Сабанеев, Н.П.Кишенский), сходятся на том, что ее следует отнести к периоду возвышения Московской Руси уже после татаро-монгольского нашествия (XV-XVI века). Они обосновывают это тем, что необходимая для псовой охоты русская борзая могла быть выведена только на основе восточной борзой - крымской, кавказской (горской) или среднеазиатской, попавших на Русь якобы через татар после принятия ими в XV веке ислама и установления связей с арабским миром. Что касается времени ее появления на Руси якобы в XV-XVI веках при участии в этом татарской знати Казанского ханства, приведшей восточных борзых после принятия ислама, то это вызывает очень большие сомнения. Как я уже писал в первом очерке по истории охотничьего собаководства «Истоки», для татаро-монголов, даже во времена Тохтамыша и Тамерлана, была совершенно не характерна охота с собаками. Ни при чем здесь и принятие ислама, поскольку болгарское население Волжской Болгарии, превратившейся после захвата ее татаро-монголами в Казанское ханство, исповедывало ислам уже с VIII века и задолго до нашествия имело тесные контакты с государствами Средней Азии, в частности с Хорезмом. Да и Киевская Русь была хорошо знакома с тем же Хорезмом, а через Византию и с Сирией. Таким образом возможности получения восточных борзых были на Руси задолго до прихода татаро-монголов.

Что же касается использования для выведения русской борзой восточных пород, то нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что в сложении русской борзой приняли участие и западные европейские борзые - потомки фараоновой собаки (тезема) или салуки, попавшие в Европу - в Рим, Грецию и к галлам и кельтам еще в начале нашей эры. Эти собаки могли попадать на Русь либо из Болгарии и Фракии при Великом князе Киевском Святославе, либо позднее, через угров и поляков. Напомним, что изображение «харта», очень напоминающего хортую борзую, имеется в «Златом кодексе» Пултуского, относящемся к XI веку, то есть ко времени тесного соприкосновения Руси с Польшей. Достаточно сказать, что сестра Ярослава Мудрого - Мария была женой польского короля Казимира, на сестре которого был женат сын Ярослава - Изяслав, посаженный в 1069 году на киевский княжеский престол своим племянником королем Болеславом II. Поляки же, в свою очередь, поддерживали теснейшие связи с уграми - прирожденными степняками - конными охотниками. Вполне вероятно, что именно эти собаки Юго-Восточной Европы, помимо того, что они могли влиться в русскую борзую, легли также и в основу польского харта, русской хортой и венгерского агара.

Во всяком случае есть все основания полагать, что те ли, другие ли возможности не остались неиспользованными и борзые были на Руси еще во времена Киевских князей.

Продвижение же борзой на север и скрещивание ее с «лошей»-лайкой и привело в конечном итоге к появлению резвой накоротке густопсовом собаки с «браском». По-видимому, о таких собаках говорится в челобитной направленной новгородцами Великому князю Ярославу Ярославовичу в 1220 году: «А псов держишь много и отнял еси у нас поле заячьи ловцы...», то есть заячьими ловцами. И относится этот сюжет к самой что ни на есть лесной полосе Новгородчины, где для ловли зайца требовался «брасок» накоротке, столь типичный для густопсовой русской борзой.

Попробуем представить, какой же могла быть псовая охота на Руси в начальный ее период до XIV-XV веков. Наиболее совершенной формой такой псовой охоты является та, при которой все ее участники, руководящие действиями собак как гончих, так и борзых, охотятся верхом, на конях, пригодных к скачке по пересеченной местности. Традиционной добычей такой псовой охоты являются быстроногие звери - заяц, лисица, волк, возможно, косуля. Скорее всего, однако, первоначально псовая охота в Древней Руси была пешей или, в лучшем случае, полупешей, напоминающей ту самую «странную» псовую охоту XVIІ века во Франции, описанную Л.П.Сабанеевым и выглядевшую, по его мнению, крайне несовершенно и неумело: «Так, например, свору борзых держал пеший охотник, волка принимали очень странным образом, чуть ли не копьями. Правильной охоты на волков не существовало; подвывка и травля целым выводком были французам вовсе неизвестны. Молодых волков сганивали гончими, а матерых сначала обкладывали при помощи духовых собак, а затем "остров" окружали или загонщиками, или тенетами, оставив открытым лишь главный лаз, на котором держали в засаде несколько свор борзых, обыкновенно четыре. На след зверя пускали стаю гончих и, как только волк показывался из острова, ему пускали вдогон одну свору - самых резвых борзых...; затем с двух сторон пускали так называемые боковые своры...; и, наконец, четвертую свору... - в лоб, то есть навстречу».

Примерно подобным же образом, насколько можно судить, проводилась псовая охота и в Польше в начале XV века при короле Ягелло. На картине фламандского художника П.Брейгеля "Возвращение с охоты"(1635г.)изображены три пеших охотника, возвращающихся зимним вечером в город в сопровождении трех гладкошерстных борзых, несколько длинноухих европейских гончих и такс. По-видимому, нечто подобное и представляла русская псовая охота в своем начале, в XI-XIII веках. Каковы основания для подобной реконструкции?

Дело в том, что на Руси вплоть до XIII-XIV веков плохо обстояло дело с лошадьми. Древние лесные лошади Восточной Европы, использовавшиеся в качестве мясомолочного скота, были очень мелкими и не превышали в холке 115-118 см. Немногим выше были славянские лошади, имевшие средний рост 122,5 см (ср. 155-160 см у донских, буденновских и других степных пород и 145-150 см у горных - кабардинских и других). На этих лошадях можно было пахать лесные расчистки, запрягать их в подводу или сани и даже передвигаться верхом. Однако для скачки они были явно непригодны. Сражаться славяне предпочитали пешими, да и варяжским дружинам такой строй был привычнее:

"И под всеми парусами
Он ударил им навстречу,
Вмиг сошлись лодьи с лодьями,
И пошла меж ними сеча!
То взлетая над волнами,
То спускайся в пучину,
Борт о борт сцепясь баграми,
С криком режутся дружины".
А.К.Толстой, "Боривой"


Даже Великий князь Святослав, который, по словам летописца:"... не имел ни станов, ни обоза; питался кониною и мясом диких зверей, и сам жарил его на углях; войлок подседельный служил ему вместо ложа, седло подголовьем", ходил в поход на лодьях и сражался пешим, строя "стену" -строй копейщиков, прикрытых щитами. Византийские источники, как указывал Н.М.Карамзин, прямо утверждали, что русские воины не умеют управлять конями, очевидно, в конном строю.
 художник Алексей Дегтев

Несколько лучше славянских лошадей были кони степных кочевников - печенегов, половцев, имевшие средний рост 139 см и называвшиеся на Руси "половецкими скоками". Византийский император Константин Багрянородный в X веке писал о том, что Русь издавна приобретала этих степных коней путем покупки или захвата. Очень ценились венгерские (угорские) кони, но особенно восточные скакуны "фари", которые шли лишь под княжеское седло. Недостаток верховых лошадей сильно сдерживал развитие на Руси конницы, способной бороться со степняками. Приобретение степных скоков давало возможность посадить на коня княжеские дружины, но пехота долго еще составляла значительную часть русского войска. Даже в заключительном сражении с половцами «полк Игорев» то ли из-за большого количества пеших воев, то ли из-за усталости коней выступал в пешем строю: "дети бесовы кликом поля перегородиши, а храбрые русичи - червленными щиты", то есть выстроили пресловутую "стену".

Количество восточных скакунов на Руси увеличилось лишь в XIV-XV веках, когда они стали поступать через татар. Само название их "аргамаки" (татарское - скакун) указывает на источник их поступления. Это естественно, поскольку потомки аратов, а "настоящий арат, кажется, ездит на коне туда, куда даже царь пешком ходит", несомненно, приметили средне- и центрально-азиатских коней еще на пути из Монголии и, уж конечно, захватили их с собой. Вот что, а не восточных борзых привнесли татары в псовую охоту. Вполне возможно допустить, что именно через Казанских ханов, узбеков и мурз, обнаруживших на Руси и в Волжской Болгарии охоту с собаками, и пришел на Русь полный конный строй псовой охоты, придавший ей наиболее законченную форму.

Поступление верховых лошадей на Русь и опыт встреч с татарской конницей дали возможность Великому князю Дмитрию Донскому не только сформировать конный засадный полк и разгромить Мамая, но и способствовали значительному улучшению конского поголовья на Руси. После свержения татарского ига приток восточных лошадей не только не ослаб, но многократно усилился благодаря "ногайским" - татарским купцам и заводчикам, пригонявшим для продажи табуны "скоков", облагороженных прилитием восточных кровей. Их стало хватать не только для легкой "поместной" конницы, но и для охоты, тем более что этому способствовало и начавшееся создание на Руси собственных конных заводов.

Первым из них был, по-видимому, Хорошевский завод Государя и Великого князя Ивана III. Разводил аргамаков и улучшенных ими лошадей Василий III, а у Ивана IV Грозного были обширные "аргамачьи конюшни" на Варварке в Москве. Ко времени Государя и Великого князя Василия III (1479 -1535) псовая охота уже приобрела форму, близкую к окончательной. Конечно, псовая охота с самого начала не могла иметь промыслового характера, а была чисто "спортивной" молодецкой забавой. Для содержания и обслуживания ее требовались достаточно большие затраты и, естественно, что существовать она могла только при дворе сильного и богатого князя или боярина-вотчинника. Наличие псарен в княжеских вотчинах датируется уже XI-XII вв у Ярославичей - потомков Ярослава Мудрого, но особенно частыми упоминания об охотничьих угодьях, псарнях и псарях в завещаниях и других подобных документах становятся начиная с XV века.

Первое достоверное и уже достаточно полное описание псовой охоты на Руси принадлежит немецкому дипломату, путешественнику и разведчику Сигизмунду Герберштейну, посетившему Московское государство в 1517 и 1526 гг. в правление Государя и Великого князя Василия III - заядлого псового охотника, даже умершего в отъезжем поле под Волоколамском. Герберштейн рассказывает, что он был приглашен князем на охоту вблизи Москвы, где "есть место, усеянное кустарником, весьма удобное для зайцев, в котором, как в каком-нибудь зверинце, разводится их великое множество". В охоте приняло участие около трехсот человек, и в том числе "изгнанный казанский царь, татарин, по имени Шиг-Алей" (правильнее Шах-Али) - ставленник Василия III на ханском престоле, свергнутый в 1521 году и замененный Василием III в Казани в 1232 году на Джан-Али.

Князь "говорил, что такой у них обычай, чтобы всякий раз, как он бывает на охоте, он сам и другие знатные люди вели собак своими руками", и "назначил к каждому из нас по два человека, у которых было по собаке. Длинным рядом стояли около ста человек из которых половина была одета в черный цвет, а другая - в желтый. Недалеко стояли все другие всадники, наблюдая, чтобы зайцы не пробежали чрез это место и не ушли бы совсем". "Князь первый закричал охотнику, приказывая начинать, не теряя ни минуты, тот скачет во весь опор к другим охотникам, которых было большое число; все вскрикивают в один голос и спускают больших меделянских собак (canes molossos et odonferos). Тогда в самом деле было очень весело слышать громкий и разнообразный лай собак, а у князя их очень много, и притом отличных. Некоторые из них употребляются только для травли зайцев, - это так называемые курцы (kurtzi), красивые, с пушистыми хвостами и ушами, вообще смелые, но неспособные к долгой гонке".

Здесь необходимо задержаться и сделать некоторые замечания: Odonferos - "духовые", то есть работающие чутьем, ранее на Руси подсокольи, а затем гончие собаки (см. "Истоки"). Молоссы (меделяны) в псовых охотах и на Западе добавлялись к стае гончих на случай встречи с крупным зверем (медведем, кабаном, зубром). Название "kurtzi" Л.П.Сабанеев принял за "курдских борзых", которых в XVI веке быть не могло. На самом деле Герберштейн сам расшифровывает его, говоря о неспособности к долгой гонке. Это, конечно, "пруткие", то есть "короткие", русские густопсовые борзые с "браском". В.И.Казанский в своей книге "Борзые" ссылается на миниатюру в принадлежавшем Василию IIІ молитвеннике, на которой он изображен в сопровождении борзой, "одетой удлиненной псовиной, с длинной головой и правилом и маленькими острыми ушами", что совпадает с приведенным выше описанием "густопсовой" борзой, сделанным Н.П.Кишенским. Именно такая борзая с резвостью накоротке и могла только работать во времена Московской Руси с ее "польцами" и лугами среди лесов и зарослей кустарников.

Продолжим, однако, описание охоты, сделанное Герберштейном: "Когда выбегает заяц, спускаются три, четыре, пять или более собак, которые отовсюду бросаются за ним, - а когда они схватят его, поднимается крик, большие рукоплескания, как будто пойман большой зверь. Если же зайцы слишком долго не выбегают, тогда обыкновенно князь кличет кого-нибудь, кого увидит между кустарниками с зайцем в мешке, и кричит:"Гуй, гуй!"; этими словами он дает знать, что зайца надобно выпустить. Таким образом зайцы выскакивают иногда, как будто сонные, прыгая между собаками. Чья собака затравила больше зайцев, того считают героем дня. По окончании охоты все сошлись и свалили зайцев в одном месте; тогда их стали считать, и насчитано их было до трехсот".

Как видно, в этом описании уже просматриваются все приметы русской псовой охоты - полный конный строй расстановка борзятников, завод стай гончих и даже садки борзых по подсадным зайцам.

Увлекался псовой охотой в первые годы своего царствования и сын Василия ІІІ - царь Иван IV Грозный, однако, особый интерес к этому занятию проявили Романовы. Смутное время на Руси, естественно, задержало развитие псовой охоты. Царю Михаилу Федоровичу пришлось в 1619 году отправлять целую экспедицию на север в Галич, Чухлому, Солигалич - ярославские и костромские города для приобретения "собак борзых, гончих, меделянских". Брать их повелевалось даже с помощью силы, "буде владельцы не захотят отдать добровольно". Очевидно, царская псарня была сильно подорвана нестроением "Смуты". Однако этот же факт свидетельствует о том, что уже в начале XVII века псовая охота и борзые собаки не являлись достоянием только великокняжеского или царского обихода, но получили определенное распространение по всей стране. Области же, в которых производился сбор собак для царской псарни, были выбраны, очевидно, с одной стороны, поскольку они были известны Михаилу Романову как костромскому вотчиннику, а с другой, были, наверное, менее разорены, чем ближние к Москве.

Ко времени Алексея Михайловича относится первое рукописное сочинение, специально посвященное псовой охоте: "Регул, принадлежащий до псовой охоты". Оно было написано на немецком языке рижским стольником Христианом Ольгердовичем Фонлессиным в 1635 году, найдено, по словам Л.П.Сабанеева в виде списка в архивах графов Паниных и опубликовано в журнале "Природа и охота" в 1886 г. Недавно О.Егоров в своей статье в журнале "Охота и охотничье хозяйство" (1996 г.) объявил этот "Регул" фальсификацией и обещал в ближайшее время разоблачить оную. С тех пор никаких новых данных по этому вопросу в печати не появилось, и высказывание О.Егорова остается на совести автора.

У меня нет особых оснований подвергать сомнению подлинность "Регула", хотя некоторые моменты и вызывают настороженность. Так, например, кажется удивительной, применительно к российским условиям первой половины XVII веке рекомендация вязать гончих с легавыми с целью "улучшения чутья" (?). Маловероятно, чтобы в это время легавые собаки имели сколь-нибудь заметное распространение на Руси. Охота с ними, если не считать совершенно не характерной для Руси охоты с тирасом (сетью), началась с изобретения дроби в середине XVI века и, судя по всему, пришла в Россию не ранее, чем при Петре I. Возможно, однако, что Фонлессин основывается в этом случае на своем курляндском опыте, где могли уже существовать и легавые, и охота с ними по перу. Во всяком случае, до опубликования серьезных и обоснованных данных о фальсифицированной природе "Регула" его следует принимать во внимание при рассмотрении состояния псовой охоты и собак на Руси в XVII-XVIII веках. Он представляет собой достаточно живо написанную и совершенно безграмотно переведенную на русский язык записку.

"Регул" содержит посвящение Великому Государю Алексею Михайловичу, реестр и 40 (при одной утерянной) "глав", или, скорее, разделов, посвященных обязанностям ловчего и правилам островной езды (1-5 главы), названиям статей борзых и гончих (6-7 главы), рекомендациям владельцу охоты по поддержанию порядка в охоте (8-11 главы), статям, или, точнее, приметам, - "статных", "лихих", "короткосильных", "прытких" и т.п. борзых (12-16 главы) и гончих (17-19 главы), содержанию и разведению собак (20-22 главы) и еще 20 глав, посвященных главным образом лечению собак и лошадей. Наиболее интересными являются разделы, содержащие описание статей борзых, из которых можно сделать вывод, что речь скорее всего идет о густопсовых собаках, способных к "браску". Особое внимание автор "Регула" обращает на подуздоватость, которую он считает самым крупным недостатком борзых. Приводимые названия статей имеют много общего с употребляющимися до сих пор. В общем плане большое внимание уделяется рекомендациям владельцу о наказании "нерадивых" охотников, каковое должно производиться только после окончания охоты. Таким образом, "Регул" не только подтверждает наличие в XVII веке на Руси сложившейся формы псовой охоты, ее островной характер и существование густопсовой борзой, но и достаточно широкое, помимо царской охоты, распространение.

По всей видимости, именно вторую половину XVII века следует признать за начало расцвета псовой охоты на Руси. Охота с ловчими птицами, достигнув апогея при царе Алексее Михайловиче, самолично сочинившем наставление "Урядник сокольничьи пути", постепенно начала угасать. Ей на смену в качестве "охотничьей потехи" и шла псовая охота, получившая все большее и большее развитие. Интересно, что именно к тому же XVII веку относится приведенное выше описание Л.П.Сабанеевым псовой охоты с борзыми во Франции, которую он расценивает как крайне несовершенную и неумелую, хотя там она как раз переживала свой расцвет.
 художник Алексей Дегтев

В России же уже к этому времени достаточно четко сложились методы "правильной езды с борзыми", хотя охота в целом носила еще "островной" характер и была рассчитана на лесные, перемежающиеся полями, места. В XVIII веке, после смерти Петра I, равнодушного ко всякой охоте и не дававшего своим соратникам времени для нее, увлечение псовой охотой захватывает не только императорский дом, но и широкие слои дворянства, особенно высшего. Этому способствовал и выход Российской империи за пределы лесной зоны в степь и лесостепь - снятие татарской угрозы Тульской, Орловской, Пензенской землям, объединение с Малороссией, присоединение среднего и нижнего Поволжья и Дона.

Воссоздавать царскую, теперь уже императорскую псовую охоту начал Петр ІІ, который, как и Елизавета, отличался необычайной любовью к ней. В 1729 году Петр ІІ предпринял охотничий поход в Тулу, продолжавшийся больше месяца, в течение которого было затравлено 4000 зайцев и 50 лисиц. В реестре императорской псарни Петра II в это время по данным, приводимым Кутеповым состояло 200 гончих и 420 борзых, при которых было 70 человек обслуги. Однако уже в 1730 году состав псарни уменьшился до 50 борзых, 50 французских и 148 русских гончих, 2 бладхаундов и 9 такс. Держала псовую охоту и Императрица Елизавета Петровна, у которой в 1741 году было 20 борзых, 46 гончих (23 французских и английских, 7 приводных - очевидно, приобретенных, и 16 домашних русских) и 6 ищеек (?), может быть, легавых.

Петр III, будучи цесаревичем при Императрице Елизавете, также увлекался псовой охотой. По словам Екатерины II, "Под предлогом увеселения Великого князя, Чоглоков (наперсник Петра) выпросил у обер-егермейстера две собачьи стаи, одну, состоявшую из русских собак с русскими егерями, другую из французских и немецких собак (?). Чоглоков взял на себя заведывание русской стаей, а Его Императорское Высочество принял начальство над иностранной". Из каких собак состояли эти стаи, неизвестно. Возможно, что это были гончие, и Петр II занимался не русской псовой, а парфорсной охотой.

Сама Екатерина II в бытность Великой княгиней принимала участие в охотах мужа, однако более интересовалась, по-видимому, охотой с ружьем и легавой. В XVIII веке занятие псовой охотой становится модным среди знати - Елизаветинских, и особенно Екатерининских вельмож - князя Г.Ф.Барятинского графов Артемия Волынского, Алексея Григорьевича Орлова и других. Увлечение псовой охотой, широко распространившейся в XVIII веке, особенно после появления "Указа о вольностях дворянских", освобождающего помещиков от обязательной "царской службы"', привело к появлению колоссальных по масштабам псарен, содержащихся как знатью, так и подражавшим ей дворянством. Примером крупной псарни может служить охота Н. М. Наумова, соседа графа А.Г.Орлова по симбирскому имению, имевшего в напуску, то есть в работе, 200-300 борзых и 30-40 смычков гончих (60-80 собак). В особо крупных же охотах количество собак достигало тысячи. Каждый из таких владельцев вел "породу"' своих собак крайне замкнуто и "по собственному разумению". Вообще о породе русской псовой борзой в современном понятии слова "порода" для описываемого времени говорить можно лишь весьма относительно. Л.П.Сабанеев пишет: "В те времена почти каждый самостоятельный помещик, подмосковных губерний в особенности, вменял себе в обязанность держать борзых и гончих, иногда в значительном количестве - сотнями".

Многие из владельцев таких крупных заводов из ложного самолюбия отнюдь не дозволяли мешать своих собак с чужими и вели "породу" в "безусловной чистоте", придерживаясь либо какого-то понравившегося им типа, отличавшегося мелкими отличиями склада, роста или зачастую окраса, либо просто исходя из полевого досуга какой-то из собак. Вследствие такого замкнутого ведения "породы" образовывались многочисленные разновидности - отродья, иногда имевшие устойчиво передававшиеся признаки и называвшиеся по фамилии владельца. Таковыми в первой половине XIX века были борзые "трегубовские", "плещеевские", "сущевские", а позднее "жихаревские", "назимовские", "протасьевские", "мачевариановские", "ермоловские" и другие. Далеко не все пытавшиеся вести свою породу владельцы псовых охот имели сколь-нибудь разумное представление об этом деле и заменяли его амбициями.

Вспомним, например, Троекурова и его попытку получить одобрения своим собакам от Дубровского-отца, явно превосходящего его знаниями. В.И.Левшин, один из первых русских авторов книг по охоте и собаководству, на переломе XVII-XVIII веков в "Книге для охотников" писал: "Впрочем, ныне породные собаки редки, ибо охотники сделались непостоянны и одной известной породы не держатся, а блюдут (вяжут) лучших сук с кобелями резвыми, хотя неизвестной породы; от того и выходят от собак само по себе резвых порода и дети негодны".

На этом фоне резко выделяется фигура графа Алексея Григорьевича Орлова. Ведущий участник переворота 1762 года, возведшего на престол Екатерину II, победитель в Чесменской битве 1770 года, опальный вельможа с 1775 года, дипломат, гуляка, кулачный боец и крупнейший животновод, он не только вывел породы лошадей - орловскую рысистую и орловскую верховую, голубей и бойцовских петухов, но и либо создал, либо возродил породу густопсовых борзых, причем сделал это целенаправленно, с помощью студ-бука (племенной книги). Им же, впервые после Василия III, были организованы пока еще неофициальные полевые испытания борзых - садки на злобу и на резвость, приглашения на которые рассылались по всей России. Впрочем, о графе А.Г.Орлове, как первом действительном русском кинологе, следует говорить особо, и мы еще займемся этой фигурой.

Со временем Елизаветы и Екатерины II начинается массовый ввоз в Россию собак из-за рубежа как западных - курляндских и ирландских брудастых борзых, польских хартов, грейхаундов, так и восточных - горских, крымских и, возможно, анатолийских борзых. Их скрещивали как между собой, так и с русскими борзыми.

Появление брудастых, то есть борзых имеющих жесткую шерсть, удлиненные жесткие усы, бороду и брови, и происходящих, по-видимому, от старых скандинавских собак, было связано, с одной стороны со вхождением Курляндии в сферу Российской империи, а с другой, с их известной силой и злобностью к волку, который к тому времени стал наиболее желанной добычей псовых охотников. Эти собаки, получившие некоторое распространение в России в середине XVIII века, продержались до 20-30-х годов XIX столетия под названием курляндских борзых и затем бесследно исчезли, растворившись в породе русских псовых борзых.

Интересно отметить, что большой знаток борзых, наш современник В.И.Казанский, консультируя съемку псовой охоты в фильме "Война и мир", принужден был отказаться от точного следования описанию псовой охоты графа Ростова. В самом деле, помните, как сказано у Л.Н.Толстого ("Война и мир"): "Ну, племянничек, на матерого становишься, - сказал дядюшка; - чур, не гладить (протравить). - Как придется, - отвечал Ростов. -Карай, фюить! - крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый брудастый кобель, известный тем, что он в одиночку брал матерого волка". Кстати, тот же Николай Ростов, при уже достаточно разоренном имении "старого графа", вывел в поле около 130 собак и 20 конных охотников!

Исследователи творчества Л.Н Толстого установили уже прототипы практически всех героев "Войны и мира". Однако, насколько мне известно, никто из них не отмечал до сих пор, что прообразом Карая скорее всего был известный брудастый кобель Зверь князя Г.Ф. Барятинского, происходивший от ирландского волкодава (волфхаунда) Рид-Капа, вывезенного из Англии курляндским помещиком Блюмом, и русской псовой суки. Именно Зверь, как указывалось в статье, напечатанной в "Журнале коннозаводства и охоты" в 1842 г, был знаменит единоличным взятием матерого. Брудастые борзые исчезли в России более 150 лет назад, и, естественно, В. И.Казанскому пришлось пойти на подмену Карая псовой борзой.

Продолжение

Вы можете оставить свои комментарии или обсудить эту статью на форуме

Другие новости сайта borzoi.org.ua

26 фев, 2008 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама