Добавить в закладки

Охотничий образ Л.Н.Толстого

(по записям современников)

Л. Н. Толстой, величайший русский писатель, был страстным охотником. Мемуарные записи многих его современников часто упоминают о Толстом-охотнике. В частности, мемуары ближайших родственников Толстого — его жены Софьи Андреевны и сыновей Сергея и Ильи Львовичей свидетельствуют о том, что Толстой особенно любил псовую охоту и охоту с легавой (по болоту и на осеннем пролете вальдшнепов), а также весеннюю — вальдшнепиную тягу.

 Л.Н.Толстой в период создания «Войны и мира», 1868 г.
Л.Н.Толстой в период создания «Войны и мира», 1868 г.

Приводимая ниже систематическая подборка материалов об охотнике Толстом — за недостатком места далеко не полная — ставит своей задачей дать возможно более живой охотничий образ гениального писателя.
Материал расположен в хронологическом порядке, с подразделением на главы. Названия и обозначения источников взяты в скобки. Необходимые примечания даны в сносках к тексту.



С Кавказа
«Сережа, ты видишь по письму моему, что я в Тифлисе, куда приехал еще 1 ноября, так что немного успел поохотиться с собаками, которых там купил (в Старогладовской), а присланных собак вовсе не видал. Охота здесь (т. в. в станице) — чудо! Чистые поля, болотца, набитые русаками, и острова не из леса, а из камыша, в котором держатся лисицы. Я всего девять раз был в поле, от станицы в 10 и 15 верстах, и с двумя собаками, из которых одна отличная, а другая дрянь; затравил двух лисиц и русаков с 60. Как приеду, так попробую травить коз.
На охотах с ружьями на кабанов, оленей я присутствовал неоднократно, но ничего сам не убил. Охота эта тоже очень приятна, но, привыкнув охотиться с борзыми, нельзя полюбить эту».
(Л. Н. Толстой — в письме к брату Сергею Николаевичу
с Кавказа, 23 декабря 1851 г.).


Из дневника С.А.Толстой
«Снег только в овражках; грязь ужасная, тепло, ясно. Левочка вечером был на тяге, убил вальдшнепа...»
(1 апр. 1872 г.)

«Левочка ездил на охоту, затравил 5 зайцев; упал вместе с лошадью и слава Богу убил только руку, хотя на всем скаку через голову перелетел и у лошади подогнулась шея, так что она встать долго не могла...»
(3 окт. 1878 г.)

«Начались сборы на охоту, оседлали 7 лошадей, поехали с борзыми Левочка с Сережей — братом, Сережа — сын, Илюша, и двое людей... Вернулись наши охотники в седьмом часу, веселые и довольные, привезли 6 зайцев, которых нанизали на палку...»
(Дневники С. А. Толстой (1897—1902), М., 1932.)



Все охоты хороши...
«Но любимая наша охота была с борзыми в наездку. Какое это было счастье, когда утром лакей Сергей Петрович будил нас рано-рано, пред рассветом, со свечкой в руках! Мы вскакивали бодрые и счастливые, дрожа всем телом от утреннего озноба, наскоро одевались и выбегали в залу, где кипел самовар и уже ждал нас папа.

Иногда мама выходила в халате и надевала на нас лишние пары шерстяных чулок, фуфайки и варежки. «Левочка, ты в чем поедешь? — обращалась она к папа. — Смотри, нынче холодно, ветер. Опять в одном Кузминском * пальто? Поддень хоть что-нибудь, ну для меня, пожалуйста». Папа подпоясывает серое, короткое пальто и выходит.

* Это было любимое отцовское пальто. Когда-то оно было куплено у А. М. Кузминского. Оно было светло-серое и отличалось тем, что было впору каждому человеку.

  Л.Н.Толстой в яснополянских лугах. 1908 г. Фотография В. Черткова
Л.Н.Толстой в яснополянских лугах. 1908 г. Фотография В. Черткова


Начинает светать, к дому подводят верховых лошадей, и мы садимся и едем к тому дому или на дворню, за собаками. Агафья Михайловна уже волнуется и ждет нас на крыльце. Несмотря на утренний холод, она ходит простоволосая, раздетая, в распахнутой черной кофте и костлявыми узловатыми руками выносит ошейники.
— Опять накормила? — строго спрашивает папа, глядя на вздутые животы собак.
— Ничего не кормила, по корочке хлеба только дала.
— А отчего же они облизываются?
— Вчерашней овсяночки немного оставалось.
— Ну вот, опять будем протравливать русаков, это невозможно с тобой. Что ты, назло мне это делаешь?
— Нельзя же, Лев Николаевич, целый день собаке не евши пробегать, право,— огрызается Агафья Михайловне и сердито идет надевать на собак ошейники.
— Этот на Крылатку, это на Султана, на Милку...

В углу, под одеялом, лежит дымчатый Туман, и когда к нему подходят, он махает хвостом и рычит.
Я глажу его по шелковистой, короткой шерсти, а он весь напруживается и рычит как-то ласково и шутливо.
— Тумашка, Тумашка...
Наконец, собаки собраны, некоторые на сворах, другие бегут так, и мы крупным шагом выезжаем через «Кислый Колодезь», мимо «Рощи» в поле.

Папа командует — «разравнивайся», указывает направление, и мы все рассыпаемся по жнивам и зеленям, посвистывая, вертясь по крутым, подветренным межам, прохлопывая арапниками кусты и зорко всматриваясь в каждую точку, в каждое пятнышко на земле.

Впереди что-то белеется. Начинаешь присматриваться, подбираешь поводья, осматриваешь сворку, не веришь своему счастью, что, наконец-то, наехал зайца. Подъезжаешь все ближе, ближе — всматриваешься — оказывается, что это не заяц, а лошадиный череп. Досадно! Оглядываешься на папа и на Сережу: «Видели ли они, что я принял эту кость за зайца?» Папа бодро сидит на своем английском седле с деревянными стременами и курит папиросу, а Сережа запутал сворку и никак не может ее выправить. «Нет, слава Богу, никто не видал, а то было бы стыдно». Едем дальше.

Мерный шаг лошади начинает закачивать, дремлется, становится скучно, и вдруг, обыкновенно в ту минуту, когда меньше всего этого ждешь, впереди тебя, шагах в двадцати, как из земли, выскакивает русак. Собаки увидели его раньше меня, рванулись и уже скачут. Начинаешь неистово орать «ату его, ату его» и, не помня себя, изо всех сил колотишь лошадь и летишь.

Собаки спеют, угонка, другая, молодые, азартные Султан и Милка проносятся, догоняют опять, опять проносятся и, наконец, старая мастерица Крылатка, скачущая всегда сбоку, улавливает момент,— бросок — и заяц беспомощно кричит, как ребенок, а собаки, впившись в него звездой, начинают растягивать его в разные стороны.

«Отрышь, отрышь». Мы подскакиваем, прикалываем зайца, раздаем собакам «пазанки», разрывая их по пальцам и бросая нашим любимцам, которые ловят их налету, и папа учит нас «торочить» русака в седло.

 Л.Н.Толстой в Ясной Поляне. 1907 г. Фотография В.Черткова
Л.Н.Толстой в Ясной Поляне. 1907 г. Фотография В.Черткова

Едем дальше.
После травли стало веселей, подъезжаем к лучшим местам около «Ясенок», около «Ретинки». Русаки вскакивают чаще, у каждого из нас есть уже «торока», и мы начинаем мечтать о лисице. Лисицы попадаются редко.

Тогда, большей частью, отличается Тумашка, который стар и важен. Зайцы ему надоели и за ними скакать он не старается. Зато за лисицей он скачет изо всех сил и почти всегда ловит ее он.

Домой мы возвращаемся поздно, часто в темноте. Выторачиваем зайцев и раскладываем их в передней на полу. Мама спускается с лестницы с маленькими детьми и ворчит на то, что мы опять окровянили пол, но папа на нашей стороне, и мы на пол не обращаем внимания. «Что там какие-то пятна, когда мы затравили восемь русаков и одну лисицу!»

Один раз на охоте папа поссорился с Степой. Это было около «Ягодное», верстах в двадцати от дома. Степа ехал по редкому березняку. Из-под него выскочил русак, Степа спустил собак, и мы русака затравили. Подскакивает папа и начинает горячо упрекать Степу за то, что он травил в лесу. «Ведь эдак всея собак перебьешь о деревья, разве можно такие вещи делать!» Степа стал возражать, оба загорячились, наговорили друг другу колкостей и Степа, обидевшись, передал своих собак Сереже, а сам молча поехал домой.

Мы разравнялись по полю и поехали в другую сторону. Вдруг видим из-под Степы выскочил русак. Он прогнул, пришпорил лошадь, крикнул «ату его», хотел было поскакать, но, очевидно, вспомнив, что он с Левочкой в ссоре, сдержал свою лошадь (скаковая Фру-Фру) и, не оглядываясь, молча, тихим шагом поехал дальше. Русак повернул к нам, мы спустили собак и затравили его.

Когда заяц был второчен, папа вспомнил о Степе и ему стало совестно за свою резкость. «Ах, как нехорошо это вышло, ах, как неприятно,— говорил он, глядя на удаляющуюся в поле точку,— надо его догнать. Сережа, догони его и скажи, что я прошу его не сердиться и вернуться,— а что русака мы затравили!» — крикнул он вдогонку, когда Сережа, обрадованный за Степу, пришпорил лошадь и уже поскакал. Скоро Степа вернулся, и охоте продолжалась до вечера весело и без всяких других приключений».

"Еще интереснее были охоты "по пороше".
Волнения начинались еще с вечера. Утихнет ли погода? Перестанет ли за ночь падать снег? Не подымется ли метель? Рано утром мы, полуодетые, выбегали в залу и всматривались в горизонт. Если линия горизонта очерчена ясно, значит тихо и ехать можно; если горизонт сливается с небом,— значит, в поле замет, и ночные следы занесены.

Ждем папа, иногда решаемся послать его будить и, наконец, собираемся и едем. Эта охота особенно интересна тем, что по следу русака видишь всю его ночную жизнь. Видишь его след, когда он с вечера встал и голодный спешил на кормежку. Видишь, как он разрывал занесенные снегом зеленя, срывал попутные полынки, садился, играл и, наконец, наевшись и набегавшись, решительно повернул на дневную лежку.

Тут начинаются его хитрости. Он двоит, сметывает, опять двоит, или даже троит, опять сметывает, и, наконец, убедившись, что он достаточно напутал и скрыл след, он выкалывает себе под теплой, подветренной межой ямку и ложится.

Наехав на свежий след, надо поднять руку с арапником и таинственно, протяжно засвистеть. Тогда подъезжают остальные охотники, папа едет впереди по следу и разбирает его, а мы, затаив дыхание и волнуясь, крадемся сзади.
Один раз мы затравили по пороше в один день двенадцать русаков и двух лисиц"
(Из книги сына Л. Толстого Ильи Львовича «Мои воспоминания»).


Наташа Ростова на охоте *
«Несмотря на усталость, я любила эти поздние возвращения. Едешь себе бывало, покачиваясь в седле. В тороках висят зайцы. Впереди темно, над головой звездное небо. От усталости непреодолимо клонит ко сну. Закроешь глаза, и мерещатся зайцы, зеленя, полынки... А на душе так молодо, так хорошо! И мечта о будущем счастье сливается с настоящим...

* Автор этих воспоминаний Т. А. Кузминская (1846-1925). сестра жены Льва Николаевича, послужила в той или иной мере прототипом Наташи Ростовой в "Войне и мире".

— Таня, ты спишь? — окликает меня Лев Николаевич. — Не отставай!
Он боится, что я засну и упаду с лошади. Лев Николаевич едет впереди, моя лошадь постоянно отстает. Николка на своей лошаденке плетется сзади. Он и в темноте не остается спокойным, выкрикивая протяжным голосом:
— Генерал-фельдмаршал князь Барятинский!
Николка начитался про Барятинского, ему нравится это имя и он сам чувствует в себе воинственный дух. Или же, слыша у нас в доме пение тогдашнего модного романса «Скажите ей», Николка громким голосом запевал:
— Скажите ей... — и говорком продолжал: — что у меня портки худые!..
Или: — Скажите ей... что меня пчелы искусали!..
При этом я слышу в темноте добродушный смех Льва Николаевича».
(Т. А. Кузминская.
«Моя жизнь дома и в Ясной Поляне». Том II).


Тень прошлого
«...Второй раз я видел его в Ясной. Был осенний, хмурый день, моросил дождь, а он, надeв тяжелое драповое пальто и высокие кожаные ботинки — настоящие мокроступы, повел меня гулять в березовую рощу. Молодо прыгает через канавы, лужи, отряжает капли дождя с веток на голову себе и превосходно рассказывает, как Шеншин объяснял ему Шопенгауэра в этой роще. А ласковой рукой любовно гладит сыроватые, атласные стволы берез.
Недавно прочитал где-то стихи:
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной... *
— Очень хорошо, очень верно! Вдруг под ноги подкатился заяц.
Л. Н. подскочил, заершился весь, лицо вспыхнуло румянцем, и, этаким, старым зверобоем, как гикнет. А потом — взглянул на меня с невыразимой улыбкой и засмеялся умным, человечьим смешком. Удивительно хорош был в эту минуту!»
* Из стихотворения И. Бунина.
(М. Горький — «Лев Толстой». Заметки.
Воспоминания относятся к 1890 г.)


«После обеда Л. Н., задумчиво смотря в окно, сказал:
— Сегодня погода как раз такая, в какую я, бывало, ходил на тягу...

(13 мая 1908 г. — из дневника бывшего секретаря Льва Николаевича Н. Н. Гусева «Два года с Л. Н. Толстым»).


 Л.Н.Толстой с друзьями идет в деревню Ясная Поляна на открытие народной библиотеки. 1910 г. Фотография В.Черткова
Л.Н.Толстой с друзьями идет в деревню Ясная Поляна на открытие народной библиотеки. 1910 г. Фотография В.Черткова

Илья Львович Толстой пишет, что Лев Николаевич и, бросив охоту, горячо отзывался на все, что связано с ней.
«Когда во время прогулки весной он слышал свист и хорканье вальдшнепов, он прерывал начатый разговор, подымал голову кверху и с волнением хватал своего собеседника за руку, говорил: «Слушайте, слушайте,— вальдшнеп, вот он...»
(И. Толстой «Мои воспоминания», М., 1914).



Послесловие
Как видно из приведенных выписок, Л. Н. Толстой отдавался охоте с подлинной страстью, с настоящим восторгом. Будучи юным офицером, он неустанно бродил — или вместе со своим братом, Николаем Николаевичем, или в сопутствии дяди Ерошки (Епишки),— по древним кавказским горам, а поселившись после женитьбы в своей родовой Ясной Поляне (до половины 80-х годов), охотился уже непрерывно: весной на вальдшнепиной тяге, а осенью в «отъезжем поле».

Охотничьи скитания Л. Толстого по полям и лесам тихой Тульской губернии оставили неизгладимый, вечный след в русской литературе: каждый охотник, читая эти записи, вспомнит (и, надеемся, перечитает) замечательные охотничьи сцены, как, по свидетельству того же Горького, перечитывал В. И. Ленин картину псовой охоты в «Войне и мире».

В сущности, охотничья страсть волновала Льва Николаевича до глубокой старости: она скрытно таилась на дне его сердца, как пламенеюше-золотой уголь под дымчатой золой. Это доказывается многочисленными устными рассказами и записями мемуаристов.

Подборка, композиция и примечания Н.П.Смирнова


Журнал «Охота и охотничье хозяйство» №9, 1978г.


Другие новости сайта borzoi.org.ua

27 дек., 2008 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама