Добавить в закладки

П. Д. Боборыкин. «Псарня». Части ІХ, Х, ХІ

IX

На «псовище» для маленьких щенят — около барских амбаров, против скотного двора — по зеленой мураве играет штук пятнадцать щенков, борзых и гончих. Им срублена тут же и закута. Держат их особо от псарни. Нужно им из-под крутой горы корм каждый день таскать.

Посредине псовища, обнесенного частоколом, большое корыто с водой под развесистой липкой; одна всего липка и растет. Две другие не принялись — завяли. Стоит жаркий день. Щенятам прохладно в тени. Они все раннего помета... Гончих больше, чем борзых. Бегают они по псовищу, лапы расползаются у них; они шлепаются, грызутся.

В калитку вошел Андрюшка. Это было утром, часу в девятом. Ему доезжачий приказал быть у щенят и ждать его. Надо отобрать самых ладных и вести напоказ барину. Он назначит клички по своему списку; плохих утопят. Доезжачему, быть может, удастся продать и на сторону.

Андрюшка загорел. Усы у него заметнее пробиваются. Он уже раза два брился с тех пор, как господа переехали на лето в усадьбу. Боялся он шибко приезда барина. Порскать колокольчиком он окончательно не мог. Михеич ему и полосканье давал, на меду, с шалфеем. Только и ждал Андрюшка: вот велят седлать — поблизости напустить гончих в остров, послушать барину, как натасканы молодые собаки... Прошли две-три недели. Около Петрова дня — приказ: ранним послеобедом седлать. Барин выехал на полевых дрожках, верхом не садился, и борзых при нем не было. Доезжачий даже сказывал Андрюшке, что в барине охота как будто слабеет. С докладом по-прежнему ходил к нему Сенька, перед старостой, в сумерки; однако, против прежнего, нет господского окрика, не спрашивает про многое, в кличках стал путаться.

Бросили гончих, начали порскать. Андрюшка голосом пустил во всю глотку; но колокольчиком и не пытался. Стая валилась ладно, молодые гончарки перечили мало, дружно донимали, двух беляков на щипце держали. И лай у иных объявился заливистый и густой. Когда выехали и затрубили сбор, барин сошел с дрожек и оглядел молодых собак. Андрюшке ничего не сказал. Точно и забыл совсем, каким он голосом прежде порскал.

На душе отлегло с тех пор. Но стал чуять Андрюшка, что всему псарному делу словно конец приходит. Сенька еще пуще запьянствовал, случалось и овсянку пропивать. Вот и теперь — надо вести щенят напоказ барину, а у них у всех животы раздуло. На них отпускался полуситный хлеб и студень из бараньих ног; все это Сенька прикарманивал и овсянку, никуда не годную, приказывал замешивать. С ним в стачке ключник; Михеич сколько ворчал, жаловаться собирался идти к барину, однако не сунулся.

В гончих щенятах наметил Андрюшка одного кобелька — муруго-пегого, от Вопилы и Румянки. Славная собака выйдет! Сеньке он не показался. А Андрюшка с Михеичем ему ребра щупали, затылочную кость — она торчит, и желобочек есть посредине. Михеич искал «крючка» на большом ребре — не нашел. Барину ни в каком случае нельзя такого щенка показывать. Он из арликанов будет: один глаз темный, а другой белесоватый — «сывороточный».

Щенок вот для чего понадобился Андрюшке. Давно уж он водил знакомство с ружейным охотником Василием из вольноотпущенных. Еще мальчиком Андрюшка ему зайчат лавливал и по пятаку продавал, ежей тоже, а потом они в приятельство вошли; иной раз и уточку или чирков пару подарит Андрюшке. Василии — бывший выездной лакей, грамоте отлично знает, и есть у него книжка дареная, старинная; из нее он уж не однова рассказывал Андрюшке про охоту, про зверей и птиц, про болезни, про лекарства и про всякие охотничьи снаряды и снасти. Вот из этой-то книжки наверняка и узнавал Андрюшка, от Василия, разные разности и поправлял Михеича. Но в руки Василий книжки своей не давал.

На днях проходит мимо псарной избы, пробирается в артемьевские луга; было это после самого Петрова дня; остановился, трубочки покурил, присел и говорит:
— Ты бы, Андрей Иваныч, мне щеночка хорошаго, из гончих кобельков, подсудобил, а то и парочку.
— Тебе для чего? — спрашивает Андрюшка.
— Да хочу их выдрессировать с ружьем. Офицер есть в батальоне, из чухон, из Финляндии, оттуда за Петербургом, так у него смычок гончих есть. Ходят под ружьем. На зайца способны и на всякую лесную птицу... Можно, пожалуй, и на медведя с ними ходить.

Андрюшке тут и пришла сильная охота выторговать себе за это ту книжку.
Он так и сказал Василию. Тот ему в ответ:
— Совсем не подарю — заветная. Такой не купишь. Ей чуть не сто лет, а на подержанье дам.
Так и поладили. Андрюшка выбрал кобелька и подбирал выжловку. В первый раз хотел он попользоваться щенятами. До тех пор ни одной собачонки, ни одного щенка не стибрил, не продал на сторону. Доезжачий бы только не надумал, что тут поживиться можно,— тогда не даст, лучше утопить прикажет.

X

Выбранный Андрюшкой щенок был такой же пузатый, как и прочие. Он в эту минуту играл с гончаркой же от другого помета. Она была почти такой же шерсти и тоже разноглазая. Вот ее-то бы и выпросить в один смычок с кобельком, для подарка Василию. Андрюшка подозвал их, повалил на спину, пощупал у обоих щенков чутье, потрогал голову, лапы расправил — как, мол, будут держать зацепу: в комке или по-кошачьи... Оба щенка барахтались, немного огрызались, хватали его за руку острыми зубами. Морды их — в складках — смотрели смешно и хмуро, уши падали вперед, хвосты весело поднимались и двигались из стороны в сторону. В уме Андрюшка перебирал клички. У него их запасено довольно... Но ему хочется свою кличку дать, и кобельку, и сучке... Скажет он Василию:
— Вот тебе смычок: Пискун и Смекалка.

Обе клички он сам выдумал. Таких нет в стае. Да и надоели ему все эти Громилы, Гаркалы, Вопилы, Соловки и Канарейки. Будь он барин или доезжачий такой, чтобы самому, без спросу, клички давать, он бы каждого щенка называл по складу и характеру: какие он стати выказывает и чего от него ждать в острову. А то выходит частенько, что зовут иного выжлеца Помчило, а он «пеший», на ноги тут, и следовало бы его кликать Верзило, за рост за большой.

Борзые щенята облепили Андрюшку. Их-то и нужно вести к барину. А они — не в приборе: шелудивы будут, сейчас видно; животы им разнесло еще пуще, чем у гончих, двое «боками носят». Да и не от тех собак они, как бы следовало. Сенька спьяна «поблюл» Азиата — из барской своры — с Резвой, а следовало взять Зарезку —и барин так приказывал. Вот у щенят-то у всех от этого помета щипцы никуда и не годятся - «подузды», зад завалился, «черные мяса» плохи будут, уши ровно у «крымок», висят, не подымаются, да и сидят низко. И «одеты бедно: не то псовые, не то «хортые» - не разберешь. Дрянь собачонки!

Все это обидно Андрюшке. Переводятся ладные собаки Барин сам в дряхлость приходит. Сенька удержу себе не знает: стыд потерял, курит и в хвост, и в голову, с солдаткой из казенного села, пьянчужкой, связался. Прежде такой гадости не было, чтобы баб водить на ночь в псарную избу; а теперь до поздней ночи гульба идет, по штофу вдвоем вытягивают, гармоника, песни бесстыжие, сквернословие, дерутся, на двор выбежала она намедни в одной рубахе, а Сенька за ней с арапником. Михеич уж которую ночь в собачьей кухне спит. И Андрюшке мерзко. Он под крышу в светелку уходит, так и там его мутит. Не любит он гульбы. С бабами он не возится. И помыслов ему таких не приходит. Иной раз злость его разберет. Сейчас бы вот и пошел к барину.

— Ваше, мол, превосходительство, так и так. Все псовое дело идет в раззор, и половина стаи перепорчена. Ваша воля: коли я по злобе доношу, пускай мне — лоб!.. *
Да и совесть зазрит. Как пойдешь? Вон и Михеич — на что уж душа его скорбит — не смеет идти, да и не гожо. Коли так взять: Сенька все же свой брат, псарь, при одном деле состоит, доставалось ему не мало и арапника, и розог, и в «трубной» полгода выдержали, пожарным. Язык не поворачивается; да только и смотреть-то на него противно Андрюшке, и говорить-то с ним — индо в горле перехватывает.
* Андрюшка намекает здесь на право помещика «забрить лоб» — отдать в солдаты.— Прим. ред.


XI

Доезжачий сильно хлопнул калиткой, когда вошел. Сенька Пустарнак был лет на семь старше Андрюшки. У него лицо смуглое, самое псарское, со шрамом на левой щеке, нос широкий, с горбом, темные усы он закручивал, брови густые, веки всегда воспалены, подтеки на висках; волосы сильно курчавятся. Во всем облике удальство и загул, глаза точно подмигивают, взгляд их то масляный, то наглый и злобный. Сенька и в будни ходит в старом парадном казакине синего сукна, из какого лакеям шьют фраки: воротник стоячий, выложенный кругом колечками из красного тонкого шнурка; красные же суконные «груди» — все равно что у казачков — с четырьмя валиками; штаны такие же с лампасами. Подпоясан он ремнем; на голове такой же картуз, как и на Андрюшке, только доезжачий носит его заломив назад. От этого лицо у него выходит еще гулливее.

Андрюшка бросил щенят и крикнул на них, завидев доезжачего. Толстые губы Сеньки разбухли. Он с вечера пьянствовал. И как он это к барину пойдет: правда, выспался, а все гарью от него изо рта отдает.
— Как мы их поволочем? — сердито спросил Пустарнак и равнодушно оглядел щенят.
— Я, Семен Парменыч, ремешков штуки три захватил, — ответил Андрюшка не очень чтобы сладким голосом и полез рукой в карман своих шаровар.
— Передавишь... Гончих нечего водить. Так доложу...
— Раздуло брюхо-то больно борзым... и шелуди у двоих... Сенька гневно поглядел на псаря.
— А тебе какая сухота?
— Я для опаски, Семен Парменыч, как бы, то есть, генерал...
— «Генерал, генерал»! — передразнил его Сенька.— Что ты рыло-то свое суешь? Кто доезжачий-то: ты али я?

Андрюшка немного побледнел, но огрызаться на Сеньку еще не следовало. У него же надо просить пару гончих щенков. Сенька серчал не на него, а чуял беду. Накануне они с ключником поспорили. Воровали они вместе. Тот клялся-божился извести его, хотя бы и себя загубить. Сделает, ракалия, горбатая ехидна! А тут еще у щенков пузо раздуло от скверной овсянки вместо ситного хлеба со студнем...

Сенька тоже подумал, что ему не след с псарями грызться; надо хоть с ними ладить. Этакой вот, Андрюшка, даром что потихоня, тоже лезет напакостить. Да и помимо всего прочего — и насчет собак. Барин будет спрашивать: «От кого такой-то щенок?», а у Саньки от запоя память отшибло; еще переврет, пожалуй.
— Подай-ко вон того,— указал доезжачий Андрюшке на борзого кобелька половой шерсти, с белым брюхом.

Голос у Сеньки стал помягче. Андрюшка поймал щенка.
— От Катая и Язвы... — полуутвердительно выговорил Пустарнак.
— Никак нет,— поправил Андрюшка
— Эка!
— Не от Катая, Семен Парменыч, а от Подара и Бритвы.
— Шут их дери, запамятовал!
Он запамятовал и насчет гончих, заспорил было, но сдался: Андрюшка напомнил ему, что трое чубаро-пегих щенят не от Гуслиста, а от Плакуна.
Доезжачий притих. Стал было он нащупывать ребра и головы борзым да бросил. Андрюшка следил за ним глазами. Он помнил, как покойник Антон Гайнов делал это вместе с Михеичем. Оба они верили в то, что хороший щенок родится с «лишним ребром» - «сарное» называется, - и в «крючок» верили, во лоски считали под нижней щекой. Коли один всего волосок - быть собаке первого сорта. И на вес брали, и темя сильно по нескольку раз давили. Андрюшка темени придерживался, но в лишнее ребро не верил. Ему и егерь Василий сколько раз говаривал, что это «одна глупость» и костей всегда «один комплект» бывает. Насчет «крючка» Андрюшка был в неуверенности; но думалось ему часто, что и «крючка» никакого нет.

Сенька знал только одно: ухватит щенка, борзого ли, гончего ли, за хвост и головой вниз. Коли барахтается — хорошо, а коли опустит голову и ноги свесит — никуда не годен. От матерей отнимал щенят рано, иных по второму месяцу, из-за вороватости своей. Говорил, что чересчур много мать от кормления «трескает». Ему сподручнее было к общему корыту ставить. Михеич с Андрюшкой сами выпрашивали у скотницы снятого молока и давали лакать щенятам и тюрю им молочную мастерили из своих объедков.

Доезжачий начал хватать щенков за хвост, у двоих пощупал теменный хрящ. И все ругался:
— Сволочь! На осину вас!.. - А потом и скверными словами. Отобрал, однако, четырех борзых - вести к барину. Из гончих выбрал три смычка. Об остальных пока ничего не сказал...
«Думает продать»,— решил про себя Андрюшка.
— А как вот этих понимаете? - спросил он Сеньку и указал на кобелька и выжловку.
— Арликаны!
— Генерал не любит...
— Кормить нечего зря...
Тут Андрюшка выпросил их. Сенька потребовал магарыча. Насилу заверил его, что это для подарка.
— Василий Ефимыч сам уважит: уточек принесет или щеночка сбудет за хорошие деньги. Господ много знает!..
Мерзко было на душе у Андрюшки, когда он улещал доезжачего. А тот и не доглядел, что собаки — даром что арликаны — выйдут отличные!
Продолжение cледует...

Альманах "Охотничьи просторы" №27, 1969г.

Пахомов о Боборыкине и его рассказе "Псарня"
"Псарня". Части І, ІІ
"Псарня". Части ІІІ - V
"Псарня". Части VІ - VІІІ

Другие новости сайта borzoi.org.ua

01 марта, 2009 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама