Добавить в закладки

Лексеич

Часть вторая

 Рисунок Д.Борисова
Рисунок Д.Борисова

Заполночь мы укладывались спать, подстелив остро пахнущий лошадью войлочный потник, завернувшись в старое, не раз прожженное лоскутное одеяло. Прижавшись к Лексеичу, я чувствовал его сухонькое, костлявое плечо, слышал его надсадное, словно бы сквозь соты проходившее дыхание. Потом он закашливался, сотрясаясь и давясь, и вылезал наконец из-под одеяла. Он разживлял костер и более уже не ложился — подремывал сидя, прислушиваясь к звукам ночного болота, глядя в огонь темными, без зрачков, глазами.

Под утро он меня будил. Светало, но не все еще угасали звезды. Рыбьи были скрыты в тумане, от них тянуло мозглой сыростью. Оступаясь в бороздах, оставляя сухие осыпи следов на отросевшем песке, молча шли к лодке. В ожидании, пока я вычерпаю воду, Лексеич стоял на сухой кочке.

— Бамко-то как,— говорил он, словно бы извиняясь, что не мог в своей обувке забраться в лодку и принять участие в работе,— на Казенной канаве, небось, слыхать погромки твоей банки!

Отпихиваясь шестами-тычками, протискивались к плесу.
— Совсем воды не стало,— ворчал Лексеич.— Ране, бывалоча, в этим месте хучь на веслах до самого берега...

Расступался, пропуская лодку, смыкался за кормой туман. Лексеич высаживал меня на наплыве, поросшем тростниками и чахлыми березками. Наплыв прогибался, от моих шагов березки приходили в движение, клонились всем стволом. Мертвым кощеевым царством представлялся зыбкий наплыв, с холодной, никогда не видевшей солнца водой под ним, с умиравшими, не успев вырасти, березками, с неподвижными, отяжелевшими в тумане тростниками...

С восходом солнца туман начинал светиться, еще гуще, обильнее парила черная бездонная вода. Неожиданно появлялись в светящемся пару утиные стаи, проходили над головой и садились на плесе. Потревоженный крыльями, качался, клубился туман. Звук выстрела раскатывался широко, дробился в дальних соснах и, повторившись многократно, выкатывался назад...

Лексеич снимал меня с наплыва, когда солнце высоко уже стояло над лесом. Не видя лодки, я издалека слышал гулкое по воде постукивание весла. Тумана не было, Рыбьи становились будничными и молчаливыми.
— По таким-то местам и столько птицы,— жаловался Лексеич.— Рази это дичь? Вот, бывалоча....

По пути мы заворачивали на другой конец наплыва посмотреть заброшенные морды. Лексеич вглядывался в тальник, высматривая свои приметы. За веревку, привязанную к талам, он вытаскивал тяжелые, заткнутые осокой, плетеные морды, вытряхивал в лодку некрупных болотных карасей.
— Вишь ты, под наплывом и карась другой — черный...

Ослепительно лучился под солнцем плес. Запахами воды и тины, обмелевших сохнувших кочек настаивался воздух. Подгребая веслом, я держал лодку к нашей копанке, где стояла у самой воды в тени сосен, обмахивалась хвостом Косуха. Поднявшись с отмели, высоко кружилась над нами, сложив шею втрое, цапля-чапура.
— Посмотреть, так ероплан целый летает,— замечал Лексеич, имея в виду цаплю.— А в руки возьмешь — держать нечего.

Он оглядывал лежавших в лодке уток и живых еще карасей, загадывал новую охоту:
— Давай на той неделе по степным местам махнем. Я как-то матерку взял на Крутых прудах, с поля ишла, так у ей ажно из горла просо торчало...

Лексеич и дома не снимает полушубка. Он сидит против меня, положив на стол руки с распухшими суставами, трет пальцем клеенку и смахивает несуществующие крошки. Постукивают ходики, незаметно течет в разговоре время.
— Вишь, какая она теперь жисть-то, — вздыхает Лексеич.— Поговоришь вот так, кто зайдет — вроде опять в знакомых местах побываешь. Вот и вся моя теперь «охота».
— Собаку-то не держите? — спросил я, вспомнив про пустую конуру.
— Без собаки скучаю, а завести если — только мучить ее, без охоты-то. А другую какую — неподручно как-то, никогда не водил шавок... Теперя охотник больше самотопом рыскает, без собаки, а другой заведет какого-нибудь верблюда-полукровка, он и ходит весь день по пятам, шпоры чистит. Так порода и переводится. Те же арлекины — где они? А вить в собаке вся охота. Сколь же я со своими одних лисиц перебрал, пересдавал — на пол Воронежа хватит шапок. Да и борзых, почитай, во всей округе уж не сыщешь. Последних-то моих помните, Удара да Пульку?
— Ну, как же, Лексеич! Как же... Ничего тогда о них не слыхали?
— Ну, где там. Не для того крали, чтобы попадаться.

...Напряженно вытягиваясь, словно бы неумело сидя в высоком казацком седле, Лексеич верхом объезжал степь. Рядом с ним трусили, вывалив языки, лениво опустив хвосты-правила, Удар и Пулька. На сворке борзых Лексеич не держал. Они то отставали несколько, обнюхивая какой-нибудь столбик на меже, то, приседая на мягких лапах, тоскуя по скачке, легко вымахивали вперед. Тогда Лексеич гневно кричал: «Азат! Неймется им!» — и грозил зажатым в руке тонким кнутиком. Поглядывая на хозяина выпуклыми, близко сидящими стыдливыми глазами, борзые возвращались на привычное место подле стремени, широкого и нелепого, кованого на заказ, чтобы можно было ездить в валенках. Заметив зверя, Лексеич по-казацки вставал в стременах, толкал лошадь задниками подшитых валенок, требуя ходу, свистел и порскал, указывая кнутиком направление. Поднявшись на дыбки, выглядев зверя, борзые скакали напрямую, горбатясь и отставив правила, и Лексеич трясся, доспевал вослед, заходясь азартом и смаргивая выступавшую от ветра слезу.

Зимой, по глубокому снегу, я встречал его в степи на лыжах. Далеко виднелась в полях его маленькая, наклоненная, будто падающая вперед фигура с привязанными сзади к поясу санками для убитых зайцев, с послушно плетущимися за спиной Ударом и Пулькой. Я никогда не видел более, чтобы кто-нибудь так охотился. Подняв зайца, Лексеич стрелял. Пока он целился, обе собаки, приподнявшись на дыбки, смотрели через плечо охотника, ждали выстрела. Нераненый русак обычно уходил от проваливавшихся в снегу собак, но подранка борзые брали. После выстрела они без команды вымахивали из-за Лексеича, мчались за русаком, разбрызгивая по снегу плиточки смуглого, как яичная скорлупа, взломанного наста.

Домой мы иногда возвращались вместе. Быстро темнело, жестче становился к ночи мороз. Повизгивал под ногами до блеска накатанный грейдер, борзые оставляли на стекле дороги лишь следы коготков. Редкие грузовики, кренясь на горбатом грейдере, объезжали старого охотника с привязанными сзади широкими, самостроганными лыжами, разбегавшимися на раскатах и поддававшими под ноги, с салазками, где светлел привязанный, закаляневший на морозе русак.

В.Чернышев

Журнал «Охота и охотничьи просторы» № 8, 1972 год


Часть первая
Часть третья
Часть четвертая

Другие новости сайта borzoi.org.ua

10 июля, 2009 | Helena


« Предыдущий - Следующий »
---------------------------------------------

Комментарий

Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
Регистрация не обязательна!

Оставить комментарий

Для комментирования вы должны зайти как пользователь

Категории

Поиск

Реклама